Хромая дама: Нерассказанная история женщины – тайного агента периода Второй мировой войны

Соня Пернелл, 2019

В 1942 году Францию заполонили плакаты с изображением молодой женщины и надписью: «Самая опасная вражеская шпионка. Мы должны найти и уничтожить ее!» Женщиной на плакате была Вирджиния Холл – первая шпионка союзных государств, работавшая в тылу врага. Несмотря на инвалидность и постоянную угрозу для жизни, Вирджиния продолжала выполнять сложнейшие миссии ради спасения тысяч людей и ради мира в Европе. Новейшие исследования Сони Пернелл, признанного журналиста и биографа, позволяют приоткрыть завесу тайны над жизнью Вирджинии Холл, полной героизма и самоотверженного противостояния нацистам. Потрясающая биография, больше похожая на шпионский боевик, – остросюжетная, пронзительная история о мужестве и самопожертвовании. В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

Оглавление

Из серии: Сильная история

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Хромая дама: Нерассказанная история женщины – тайного агента периода Второй мировой войны предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава первая

Мечта

Миссис Барбара Холл думала, что все идет ровно так, как она и планировала. Вирджинию, родившуюся 6 апреля 1906 года, свою единственную дочь и младшего ребенка в семье, она растила, рассчитывая на выгодный брак для девушки. В прошлом веке, будучи юной секретаршей, Барбара сорвала куш, выйдя замуж за своего начальника Эдвина Ли Холла (известного также как Нед) — богатого балтиморского банкира и владельца кинотеатра — и больше никогда не хотела оглядываться назад. Столь крутой подъем по социальной лестнице в высшие круги Восточного побережья привил ей манеру, по крайней мере, по словам ее собственной семьи, «задирать нос». В конце концов, хоть и рассказывали, что отец Неда, Джон У. Холл, сбежал в море в возрасте девяти лет на одном из семейных парусников, но впоследствии-то он женился на богатой наследнице и стал президентом Первого национального банка. Брат Джона, двоюродный дед Вирджинии, носил титул почетнейшего члена элитного жокей-клуба Мэриленда. Барбара видела роскошную жизнь старших Холлов: коридор их роскошного таунхауса в Балтиморе, по общему мнению, был достаточно широк, чтобы в нем могла развернуться карета вместе с лошадьми. Но Неду, к явному разочарованию Барбары, не удалось сохранить семейное состояние, не говоря уже о том, чтобы его увеличить, поэтому домохозяйство Холлов стало более скромным. Их семейный дом на ферме Боксхорн в Мэриленде был элегантным, но не имел центрального отопления и снабжался водой из ручья. Да и квартира в центре Балтимора была съемной. Так что долгом Вирджинии было вернуть семью Холлов на прежние социальные высоты, выйдя замуж за богатого мужчину.

В своей прежней жизни Барбара с явным удовольствием наблюдала, как за Вирджинией ухаживают состоятельные женихи. До того как она потеряла ногу, Вирджиния была столь привлекательна, что друзья в шикарной частной средней школе Roland Park Country называли ее «Донной Хуанитой»[4]. Высокая и стройная, с блестящими орехово-карими глазами и очаровательной улыбкой (когда она решала ею воспользоваться), Вирджиния была необычайно энергичной и представляла собой вызов для мечтавших ее приручить молодых людей. Однако она с презрением относилась к таким проявлениям мужского пыла и отстаивала свою независимость, надевая широкие брюки и клетчатые рубашки при любой возможности. «Свободу вы должны мне дать во всем чтоб я, как вольный ветер»[5], — в возрасте восемнадцати лет написала она в выпускном альбоме школы в 1924 году. Мало из того, что она говорила или делала, соответствовало грандиозному плану ее матери.

Вирджиния любила бросать вызов условностям. Она охотилась с ружьем, снимала шкуру с кроликов, ездила на лошади без седла, а однажды даже пришла в школу с рукой увитой, подобно браслету, живыми змеями. Словно ее дедушка-мореплаватель, бесстрашная юная Динди, как называла ее семья, жаждала приключений, даже если это означало надолго отказаться от комфорта. Тот факт, что школа Roland Park Country с диккенсовской настойчивостью следовала правилу держать окна открытыми в морозную погоду (то есть девочки сидели на уроках в пальто, перчатках и шляпах), похоже, ее совсем не беспокоил.

Динди описывала себя как «упрямую и своенравную»[6] — мнение, которое разделяли ее одноклассники, тем не менее, также признававшие ее организаторские способности и инициативу. Они считали ее своим естественным лидером и голосованием выбрали ее в качестве президента класса, главного редактора, капитана спортивной команды и даже «Пророка класса». Ее старший брат Джон изучал химию в Университете Айовы, а затем, как положено, пошел работать к отцу — путь, предрешенный с самого его рождения. Вирджиния, напротив любила исследовать новое, заставляя своих одноклассников не ожидать от нее ничего, кроме самого неожиданного. Сверстники в школе считали ее наиболее «оригинальной» среди них, — она явно считала это комплиментом — и Вирджиния признавалась, что стремилась «всегда соответствовать своей репутации»[7]. Если Нед снисходительно относился к этому индивидуалистическому подходу, то у Барбары были совершенно другие взгляды. Миссис Холл хотела, чтобы ее «оригинальная» дочь отказалась от своей тяги к приключениям ради большего — богатого мужа и фешенебельного дома. В возрасте девятнадцати лет Вирджиния уже, как это было заведено, была помолвлена и, похоже, обречена на тихую домашнюю жизнь, подобно множеству других девушек своего круга, делавших в 1920-х годах первые шаги во взрослый мир.

Однако каким бы подходящим ни был ее состоятельный жених в глазах ее матери, Вирджинию возмущали его претензии и его измены. Да, от молодых «леди», таких как Вирджиния, всегда ожидалось, что они будут подчиняться своим мужчинам. Теперь же, с появлением в Балтиморе (как и везде в то время) любящих независимость «эмансипе», в воздухе витал дух мятежа. Это был новый тип молодых женщин, которые нарушали запрет на алкоголь эпохи «сухого закона» и шокировали старшее поколение, остригая коротко волосы, куря и танцуя под джаз. Они отвергали односторонние ограничения традиционного брака и стали играть более активную роль в политике не в последнюю очередь потому, что в 1920 году (после столетия протестов) американкам было предоставлено право голоса. Вирджиния огляделась вокруг: домашняя жизнь душила ее, а внешний мир, казалось, предлагал новые заманчивые свободы. И вот, к явному негодованию жениха, она его бросила. (Это оказалось правильным решением, поскольку в дальнейшем он заработал себе сомнительную репутацию тремя несчастливыми и полными измен браками.)

Вирджиния, возможно, и разделяла честолюбие своей матери, но она решила направить его на карьеру и исследование мира, а не на то, чтобы заполучить нерадивого мужа, каким бы богатым он ни был. В юности у Барбары, казалось, не было иного выбора, кроме как работать секретаршей, — в конце XIX в. у незамужней женщины со скромным состоянием было мало других вариантов. Теперь она была озадачена желанием дочери работать, а не провести всю жизнь в браке, но регулярные поездки Вирджинии в Европу в детстве с родителями и братом пробудили в ней жажду путешествий. В школе она также преуспевала в языках, вдохновленная своей элегантно одетой немецкой няней, к которой она обращалась «фройляйн». Теперь Вирджиния мечтала наконец встретить тех, кого она называла «интересными» людьми, став послом, очевидно не пугаясь, что такие высокие посты до сих пор всегда отдавались мужчинам. Динди стремилась доказать, что в мире мужчин она является равной. Ради этой цели ее любящий отец (с которым она была необычайно близка) позволил ей провести следующие семь лет, обучаясь в пяти престижных университетах. Она поступила в 1924 году в Кембридж, штат Массачусетс, в колледж Рэдклифф (ныне часть Гарварда), но атмосфера синих чулок ей наскучила, и в 1925 году она переехала в более столичный Барнардский колледж на Манхэттене. Ей нравились театры на Бродвее, но Вирджиния понимала, что после того, как она бросила одного жениха, от нее ждут, что она подчинится правилам общества и найдет подходящего мужа. Ей этого сделать не удалось. Вирджиния не произвела впечатления и на своих наставников, которые отметили ее как «среднюю ученицу», не участвовавшую в жизни кампуса и не посещавшую уроки физкультуры. Ее любимыми предметами были французский язык и математика (а ненавистными — латынь и богословие). Но, хотя она и ушла из колледжа с «хорошей репутацией», в ее табеле были в основном «тройки» и она не закончила учебу. Вирджиния знала, что ей нужно высшее образование, но теперь она очень хотела начать свою жизнь в реальном мире. Барнардский колледж, возможно, все еще слишком напоминал ей дом, не давая расцвести в полной мере.

Париж, казалось, открывал более широкие горизонты, и она убедила своих родителей, что ей будет лучше, только если она сможет уехать за границу. Как и многие зажиточные американцы с Восточного побережья до и после нее, Вирджиния считала французскую столицу элегантными воротами к освобождению. Каждую неделю сотни молодых американцев садились на лайнеры Cunard, направляющиеся в Европу, и она хотела присоединиться к веселью. Она видела, что от парижских модниц — так называемых garçonnes[8] — решительно ожидали, что они будут независимыми, спортивными и обладающими андрогинной внешностью; а также работать и любить так, как им заблагорассудится. Итак, в 1926 году двадцатилетняя Вирджиния переехала на другую сторону Атлантики, подальше от разочарованной матери, чтобы поступить в Свободную школу политических наук на левом берегу города в разгар так называемых «ревущих двадцатых». Вместо американского «сухого закона» и расовой сегрегации она обнаружила невероятно разнообразную художественную, литературную и музыкальную сцену, привлекавшую таких писателей, как Фрэнсис Скотт Фицджеральд, Гертруда Стайн и Эрнест Хемингуэй; а также легендарную темнокожую танцовщицу Жозефину Бейкер (известную своими выступлениями в стиле чарльстон в «Фоли-Бержер», а затем своим участием в Сопротивлении). Она встречалась с актрисами, автогонщиками, интеллектуалами и подающими надежды политиками в кафе Сен-Жермена и джаз-клубах Монмартра. Предприимчивая молодая женщина из Балтимора курила, пила и танцевала со своими новыми друзьями, гораздо более увлеченная тем, что она узнала в барах и кафе Франции, чем на школьной скамье. Здесь она наконец почувствовала себя свободной.

Этот образ жизни продолжился, когда осенью 1927 года она поступила в Дипломатическую академию Вены, чтобы изучать языки, экономику и журналистику. В отличие от времени, которое она провела в Нью-Йорке, теперь она хорошо училась, получая необходимые оценки с минимальными усилиями и находя достаточно времени, чтобы насладиться безумной городской жизнью. Высокая, стройная и элегантно одетая по последней европейской моде, Вирджиния привлекала много мужского внимания. Особенно со стороны лихого офицера польской армии по имени Эмиль, который сопровождал ее на романтических прогулках по берегам Дуная: он обожал ее свободолюбивый дух и тем самым завоевал ее сердце. Но Нед (по-видимому, подстрекаемый Барбарой) был против неопределенного происхождения жениха и идеи о том, чтобы его дочь поселилась в Европе навсегда, так что он запретил ей видеться с ним. Хотя и убитая этим требованием, обычно своенравная Вирджиния подчинилась своему любимому Неду (как она его называла) и разорвала неофициальную помолвку. Некоторое время после этого она хранила фотографию Эмиля, но ее независимость ограничивалась только этим. Она никогда больше не видела своего возлюбленного, лишь позже узнав, что он, вероятно, погиб весной 1940 года. Вместе с тысячами польских офицеров он был хладнокровно расстрелян НКВД во время Второй мировой войны и погребен в одной из братских могил в Катынском лесу.

Оправившись от душевной травмы, Вирджиния вернулась из Европы домой совсем не той женщиной, что отправилась туда в 1926 году. Она везла с собой не только ученую степень — наконец-то, — но и еще более жгучую веру в женскую эмансипацию. Эти три беззаботных года привили ей глубокую и неизменную любовь к Франции и свободам, которые ей подарил французский народ. Эта страсть заставила ее противостоять грядущему варварству и рискнуть своей жизнью, чтобы защитить страну, которую она называла вторым домом. Вирджиния также отточила владение пятью иностранными языками — особенно французским и немецким, а также испанским, итальянским и русским — хотя, что немаловажно, она так и не смогла избавиться от американской манеры растягивать слова. Однако она необычайно хорошо разбиралась в европейской культуре, географии и, прежде всего, в политике. Когда Вирджиния была в Вене, она видела торжество фашистских группировок во время вспышек кровавых политических беспорядков. За границей она была свидетелем того, как Национал-социалистическая партия Адольфа Гитлера быстро набирала популярность благодаря его обещанию поставить на первое место Германию; а его митинги в Нюрнберге с 1927 года стали массовыми демонстрациями нацистской военизированной власти. В соседней Италии Бенито Муссолини уже объявил войну самой демократии еще в 1925 году и с тех пор строил полицейское государство. Таким образом, Вирджиния оказалась свидетельницей того, как на горизонте сгущались темные тучи национализма. Мир в Европе и опьяняющая «прекрасная жизнь Парижа» оказались под угрозой.

Динди вернулась домой в Мэриленд и на ферму Боксхорн в июле 1929 года, незадолго до того, как большая часть оставшегося от семейного состояния исчезла в результате краха Уолл-стрит и последовавшей за ним депрессии. Ее брат Джон потерял работу в находящемся теперь в отчаянном положении семейном строительном и финансовом бизнесе. Общее уныние, похоже, повлияло и на прохождение аспирантуры Вирджинии в области французского языка и экономики в Университете Джорджа Вашингтона в Вашингтоне. Ее посещаемость была нестабильной, но оценок хватило, чтобы подать заявление в Государственный департамент США. Стать профессиональным дипломатом все еще было ее пылкой мечтой. С юношеской уверенностью — подкрепленной несколькими языками и обширной академической подготовкой — она ожидала, что успешно сдаст необходимый вступительный экзамен. Хотя тот факт, что только шесть из полутора тысяч офицерских постов дипломатической службы того времени занимали женщины, должен был внушить разумные опасения. Отказ был быстрым и жестоким. «Поскольку высшие эшелоны Государственного департамента, похоже, не желают принимать женщин в свои ряды, — сказала она своему другу Элдриджу Дарброу, отказываясь мириться с поражением, — я войду через черный ход…»[9]

Тем временем она пыталась поддержать отца, мечущегося от одной бизнес-катастрофы к другой в попытках спасти от бедственного положения тысячи людей, оставшихся без работы, — ему и самому грозила перспектива личного краха. 22 января 1931 года, выходя из своего офиса в центре Балтимора, Нед рухнул на тротуар от обширного инфаркта и через несколько часов скончался. Его уход из жизни в возрасте всего пятидесяти девяти лет стал жестоким ударом для семьи и, возможно, больше всего для Вирджинии. Он обожал свою юную дерзкую Динди, потворствуя ее пристрастиям к традиционно мужским занятиям, таким как охота, и даже купил дочери ружье. Теперь его не стало, а вместе с ним и большей части денег. Джон с женой и двумя детьми переехали к Барбаре на ферму Боксхорн, чтобы сократить расходы, и ожидалось, что Вирджиния вместе с ними будет вести тихую, спокойную жизнь. Однако долго сидеть взаперти она не могла, так что вскоре начала подыскивать себе работу. После семи месяцев, проведенных дома, в августе 1931 года Вирджиния наконец-то вышла на офисную работу в американском посольстве в Варшаве с зарплатой 2000 долларов в год. Это были приличные деньги — на треть выше, чем средний доход домохозяйства в Америке во время Великой депрессии, когда многие семьи находились за чертой бедности. Она, наконец, вырвалась из Балтимора и вступила в ряды Государственного департамента. Но при всей ее образованности и высоких ожиданиях она была всего лишь секретаршей, как и ее мать когда-то.

Тем не менее своими выдающимся умом и инициативностью Вирджиния быстро произвела хорошее впечатление на работе. В ее обязанности входили шифрование и расшифровка телеграмм, работа с почтой, оформление дипломатических виз и отправка отчетов в Вашингтон о все более напряженной политической обстановке. Варшава была оживленным городом с самым большим еврейским населением в Европе, но Польша (ставшая независимым государством только после окончания Первой мировой войны) оказалась зажата между двумя могучими державами — Германией и СССР, — и ее будущее было неопределенным. Это были интересные время и место, и симпатии Вирджинии к полякам, без сомнения, усиливались воспоминаниями о давнем романе с Эмилем. Она понимала, что, сидя за пишущей машинкой, впустую тратит свои обширные знания и опыт. Поэтому год спустя она попросила поддержки у своего начальства — в том числе и для ее друга Элдриджа Дарброу, который теперь был вице-консулом, — и подала заявку на пересдачу вступительного экзамена в дипломатический корпус. Особенно Вирджиния была уверена в устном экзамене: ранее она уже показала себя выдающимся кандидатом, набрав сто процентов на первом этапе. Она знала, что при личном общении производит наиболее благоприятное впечатление. Однако удивительным образом комиссия так и не получила устные вопросы к экзамену, так что вся заявка Вирджинии была признана недействительной. Только она подумала, что ее наконец-то возьмут в самое сердце Государственного департамента, как ее снова выбросили на его задворки.

Разочарованная, семь месяцев спустя она подала заявку на позицию, идеально подходившую для человека, который любит природу так, как любила ее Вирджиния. Должность предполагала перевод в Смирну (ныне Измир) в Турции, город, расположенный вблизи лагун и солончаков дельты Гедиз, известной своими популяциями пеликанов и фламинго. Официальные обязанности Вирджинии, когда она прибыла в апреле 1933 года, были столь же прозаичны, как и в Варшаве, да и с политической точки зрения Смирна представляла меньший стратегический интерес. Однако именно здесь предприимчивая, хотя, быть может, все еще наивная молодая женщина превратилась в фигуру исключительной силы духа. Именно здесь судьба протянула Вирджинии руку, навсегда изменив ее жизнь, а также отношение общества к женщинам на войне. Удивительно, но то, что произошло в этом месте, где река Гедиз впадает в сверкающее Эгейское море, помогло определить будущее одной далекой нации в мировой войне, до которой оставалось еще шесть лет.

Вскоре после прибытия Вирджиния начала организовывать походы в болота с друзьями для охоты на бекасов. Рассвет в пятницу 8 декабря был ясным и мягким, и она готовилась к очередному насыщенному дню, взяв заветное ружье 12-го калибра, которое ей подарил покойный отец. В тот день охота шла успешно, и в группе товарищей царило сильное возбуждение; хотя в бекасов трудно попасть на лету из-за их сложной траектории полета. В Вирджинии всегда был силен дух соперничества, и, возможно, именно стремление первой поймать одну из этих скрытных птиц побудило ее не ставить ружье на предохранитель. Как бы то ни было, когда она перелезала через проволочный забор, протянувшийся по заболоченной местности вдоль зарослей высокого тростника, Вирджиния оступилась. Когда она падала, оружие соскользнуло с ее плеча и застряло в длинном пальто. Она потянулась к нему, но, схватив ружье, выстрелила в упор себе в левую ногу.

Медленно стекая по ноге теряющей сознание Вирджинии, кровь окрашивала мутные воды дельты, раскинувшиеся вокруг. Ранение было серьезным — выпущенная пуля была крупной и предназначалась для того, чтобы убить птицу мгновенно. Друзья Вирджинии отчаянно пытались остановить кровотечение с помощью импровизированного жгута, пока несли ее к машине и мчались в городскую больницу. Врачи в Смирне сработали быстро, и в течение следующих трех недель Вирджиния, казалось, приходила в себя и выздоравливала. Ее друзьям и коллегам в штаб-квартире Госдепартамента в Вашингтоне сказали, что через пару месяцев Вирджиния вернется к нормальной жизни. Но местные врачи еще не знали, что в открытую рану проникла опасная инфекция. Незадолго до Рождества состояние пострадавшей начало стремительно ухудшаться — пришлось в срочном порядке вызывать главу американского госпиталя в Стамбуле с двумя американскими медсестрами. К тому времени, когда они прибыли после 24-часовой поездки на поезде, ступня Вирджинии распухла и почернела; гниющая плоть источала зловоние, все тело пронзала жгучая боль. Американская команда тут же поняла, что дело приняло худший из возможных оборотов: развилась гангрена, и она быстро распространялась по голени. Без антибиотиков эффективного лечения не существовало, и все внутренние органы Вирджинии были под угрозой поражения. Женщина была уже на грани смерти, когда на Рождество хирурги ампутировали ее левую ногу ниже колена в последней отчаянной попытке спасти ей жизнь. Вирджинии было двадцать семь лет[10].

Ампутация прошла успешно, учитывая все обстоятельства, но, когда Вирджиния пришла в себя, ее охватила неизбывная тоска. Консульство Измира телеграфировало в Вашингтон, что «клерк Холл» «отдыхает с комфортом» и, как ожидается, придет в норму в течение двух или трех недель, хотя возвращение к должностным обязанностям займет гораздо больше времени. Но в те первые дни Вирджиния не могла представить, как она сможет жить дальше. Ее жизнь теперь сводилась к больничной койке и, что было еще хуже, к жалости окружающих. И как она сообщит эту новость матери, которая никогда не хотела, чтобы ее дочь уезжала так далеко, и которая уже потеряла своего любимого Неда? Вирджинии до конца жизни предстояло снова и снова заново проживать события рокового дня, калейдоскопом крови и страданий проносящиеся в ее голове, — она так и не смогла простить себя за эту неосторожность.

Американский консул Перри Джордж телеграфировал в Вашингтон с просьбой «максимально тактично» сообщить миссис Холл о происшествии с Вирджинией. Как и опасалась Вирджиния, получив ужасные новости о дочери, Барбара была безутешна. Вскоре о трагедии сообщили в прессе, но общественное сочувствие не слишком помогло Барбаре, парализованной страхом потерять своего младшего ребенка. Только 6 января она получила новости из Измира, что опасность миновала. Американский врач, наконец, вернулся в Стамбул с чувством выполненного долга — он спас жизнь своей пациентки.

Одиннадцать дней спустя снова зазвенел тревожный звоночек. Возникла новая инфекция — вероятно, сепсис — потенциально смертельное заражение крови. И опять в отчаянной борьбе за жизнь Вирджинии местные врачи вводили ей в колено загадочные сыворотки, пытаясь спасти его, при этом каждый час консультируясь по телефону с американцами в Стамбуле. Даже сегодня, в условиях современной медицины, состояние Вирджинии было бы признано критическим; тогда же ее шансы выжить стремились к нулю. Ежедневная боль при смене пропитанных гноем повязок на культе была почти невыносимой, и часто ее сердце болезненно заходилось.

Однажды ночью, в бреду от инфекции, распространяющейся по всему телу, Вирджиния в холодном поту увидела то, что всю оставшуюся жизнь описывала как «видение». Хотя ее семья осталась за тысячи миль от дома, у ее постели появился покойный отец с простым посланием: она не должна сдаваться. Нед сказал дочери, что «ее долг — выжить», но, если она действительно не сможет больше выносить своих страданий, он за ней вернется. И хотя Вирджиния не была религиозной в формальном смысле этого слова, она искренне верила, что Нед говорил с ней. Его слова остались с ней, придавая сил, и на протяжении многих лет она часто вспоминала о том, как он заставил ее бороться[11]. Так что она продолжила первую, но далеко не последнюю битву за свою жизнь. В одиночестве, если не считать призрака отца. Вирджиния чувствовала, что если после столь ужасных страданий она все-таки оправится, то наверняка сможет вынести все, что уготовит ей жизнь. Она не позволила бы своей Великой Ошибке встать у нее на пути. Ради своего отца.

Чудесным образом Вирджиния выжила, и консул, каждый день преданно навещавший ее, был поражен ее стойкостью. В конце концов Вирджинию перевели в более современную больницу в Стамбуле для реабилитации. За долгие недели восстановления она решила, что не позволит обращаться с ней как с инвалидом. В мае 1934 г. она настояла, вопреки советам врачей и работодателей, что должна вернуться на работу в консульство на следующий день после выписки. Это было ужасным решением. Врачи могли предоставить только самую примитивную и плохо подходящую Вирджинии деревянную ногу, так что ей приходилось пользоваться костылями: после долгих месяцев в постели даже короткие периоды ходьбы быстро утомляли. Ситуация с медицинским наблюдением в Смирне оставляла желать лучшего, а боль от раны все еще приносила ужасные мучения. В кои-то веки Вирджиния почувствовала себя опустошенной так далеко от дома. Результатом этого стал физический и эмоциональный срыв. «Сложилась ситуация, которую я предвидел и которой пытался избежать, но мисс Холл не осознавала, какие трудности ей предстояли, — телеграфировал консул Перри в Государственный департамент в Вашингтоне. — Этот эксперимент был болезненным для всех нас»[12]. Вирджиния исследовала свои пределы, но вместе с этим и глубину решимости выйти за них.

Через несколько дней Вирджиния уже находилась на корабле, плывущем обратно в Соединенные Штаты, а месяц спустя, 21 июня, она прибыла в Нью-Йорк, где встречающая ее на пирсе семья наблюдала, как она осторожно хромает в их сторону. Ее госпитализировали для серии так называемых «восстановительных операций», почти наверняка включающих в себя отрезание большей части ноги, чтобы избежать некротизирующих инфекций, и установку нового протеза. И хотя по меркам 1930-х годов протез был современным, он был довольно неудобным и держался за счет кожаных ремней и корсета вокруг талии[13]. В жаркую погоду эти ремни сильно натирали, а культя покрывалась волдырями и кровоточила. Несмотря на то, что протез был полым, крашеная деревянная нога с алюминиевой ступней весила добрых восемь фунтов[14]. Любые перемещения становились буквально проверкой на выносливость, так что Вирджинии пришлось забыть о любимых занятиях спортом на природе. Боль будет сопровождать ее до конца жизни.

В летние месяцы, проведенные на семейной ферме Боксхорн, Вирджиния заново училась ходить, борясь с назойливыми инфекциями и постоянным депрессивным фоном. Ей нравилось сидеть на веранде и помогать кормить овец, лошадей и коз. Но к ноябрю 1934 года ей уже не терпелось вернуться к работе. Вирджиния получила новую должность в Европе, на этот раз в Венеции, где, она надеялась, условия будут «лучше», чем в Турции, — стране, связанной с такими плохими воспоминаниями, что она зареклась посещать ее снова.

Ни сейчас, ни впоследствии на протяжении всей своей карьеры Вирджиния не просила — и не получала — никаких поблажек в отношении рабочей нагрузки. И лишь редкие приступы раздражительности в ее обычно «невозмутимом» поведении[15], часто характерные для того, кто сталкивается с невыносимыми разочарованиями, говорили о ее страданиях. Она пыталась замаскировать свою инвалидность широкими шагами, но даже в туфлях без каблука, которые она теперь была вынуждена носить, ее перекатывающаяся походка становилась заметной, когда она утомлялась. Подъем и спуск по лестнице по-прежнему представляли трудности, и, следовательно, Венеция, как вскоре поняла Вирджиния, едва ли была подходящим местом для человека, недавно перенесшего ампутацию конечности.

Лишенная автомобилей, Светлейшая Республика была городом для пешеходов. Вирджиния с ужасом смотрела на скользкие мощеные улочки и четыре сотни горбатых мостиков, большинство из них со ступенями, через 177 городских каналов. Она быстро придумала гениальное решение: ее каретой стала собственная гондола, украшенная великолепным золотым львом. Преданный местный житель, Анджело, помогал Вирджинии грести и ловил ее, когда «море было неспокойным» и делало «шаткой ее точку опоры»[16]. Она развивала умение собирать вокруг себя людей, которые изо всех сил старались ей помочь, попав под влияние ее обаяния и пораженные мужеством, с которым она справлялась со всеми преградами на пути.

Вирджиния поселилась в историческом палаццо, в квартире, с балкона которой открывался потрясающий вид на Гранд-канал. Она снова начала выходить в свет и достала из закромов прекрасный фамильный фарфор и серебро Холлов. Она также пригласила мать пожить с ней первые несколько месяцев, ведь Вирджинии могла понадобиться помощь: ее культя «плохо себя чувствовала» во влажной венецианской жаре. Возможно, отчасти причиной постоянного напряжения в доме стали их возобновившиеся споры по поводу решения Вирджинии снова найти работу вдали от дома, чего не поддерживала волновавшаяся мать. Как бы то ни было, несмотря на то, что они искренне любили друг друга, Барбара больше не приезжала в гости к дочери в Европу.

Несмотря на эти испытания, Вирджиния снова произвела впечатление на начальство в американском консульстве, занимавшемся визами, паспортами и репатриацией американских туристов, а также таможенными процедурами для бизнесменов. Отчаянно пытаясь доказать свою состоятельность, она вскоре стала выполнять более сложные задачи, которые обычно были прерогативой профессиональных дипломатов, а не клерков, и даже заменяла вице-консула во время его отсутствия. Она обнаружила, что лучший способ отогнать мрачные мысли — занять себя работой. Консул отметил, что Вирджиния редко отдыхала, работая даже по выходным, и никогда не позволяла своим физическим ограничениям мешать делу. Теперь Вирджиния предполагала, что, вероятно, никогда не выйдет замуж. Так что на первое место для нее вышла карьера, и она старалась быть в курсе всех политических событий. В ужасе от волны фашизма, поднимающейся вокруг, Вирджиния стремилась принять участие в дипломатических попытках ее остановить.

Это было время, когда только диктаторы, захватившие власть по всей Европе, казалось, давали надежду в разгар массовой безработицы и крайней нищеты. Гитлер, до недавнего времени вызывавший лишь благодушные смешки современников, говоривших, что у него ничего не выйдет, теперь стал канцлером Германии, и ему поклонялись миллионы. Италия, новый дом Вирджинии, была фактически однопартийным фашистским государством под управлением Муссолини, поддерживаемым бандами головорезов, известными как чернорубашечники[17]; в СССР безжалостную диктатуру установил Сталин. Такой экстремизм (как левый, так и правый), казалось, можно было наблюдать повсюду на фоне пропаганды, лозунгов и безжалостных манипуляций со стороны СМИ.

Во времена, которые в дальнейшем стали известны как «десятилетие лжи», правда и доверие пали жертвой атмосферы растущего страха, расизма, стыда и ненависти. Вирджиния оказалась в самой гуще событий, наблюдая за тем, как все более хрупкий идеал демократии не может найти сторонников с альтернативными решениями. Редким исключением была ее родная страна, где «Новый курс» президента Франклина Рузвельта предлагал программы чрезвычайной помощи в сочетании с созданием хорошо оплачиваемых рабочих мест. Вирджиния была сторонником Рузвельта и обучалась в Барнарде у одного из его советников, профессора Рэймонда Моли. Но, к ее разочарованию, Америка все еще опасалась ввязываться в то, что считала бесконечными европейскими дрязгами, и потому закрывала глаза на тревожные события в остальном мире. Несмотря на эстетически великолепное окружение Вирджинии, на таком глобальном фоне канцелярская работа в Венеции казалась ей удушающе незначительной.

В конце 1936 года Вирджиния решила еще раз попытаться стать дипломатом. Согласно правилам, после пяти лет службы за границей в качестве клерка Государственного департамента от нее больше не требовалось сдавать письменный экзамен и было достаточно собеседования. Уверенная, что это, наконец, сыграет ей на руку, в январе 1937 года она отплыла обратно в Соединенные Штаты, чтобы продолжить процедуру подачи заявления с одобрения своего начальства в Венеции и с большим оптимизмом в сердце. Теперь, когда ей исполнилось тридцать лет и она уже успела поработать в трех дипломатических миссиях, Вирджиния обладала ценным опытом и знанием местной политики. Но, к ее ужасу, заявление было сразу же отклонено, на этот раз со ссылкой на неясное правило, запрещающее ампутантам занимать дипломатические должности. Сначала она думала, что это просто временное препятствие, и потребовала серию встреч в Государственном департаменте, чтобы доказать, что увечье никоим образом не влияет на ее работу. Это была отважная, но обреченная кампания, и, подавленная, она вернулась в Венецию с растущим чувством презрения к правилам и их исполнителям.

Госсекретарь Корделл Халл вынес вердикт, но сторонники Вирджинии, многие из них ярые демократы, как и сами Холлы, были возмущены тем, что такое обращение с ней осталось безнаказанным. После нескольких месяцев и шквала переписки между различными влиятельными друзьями семьи один из них, полковник Э. М. Хаус, взял на себя задачу лоббировать интересы своей старой подруги в Овальном кабинете. Вирджиния, говорил он Рузвельту, была «удивительно умной и порядочной женщиной», которая «служила нашей стране» и стала жертвой «несправедливости». Несмотря на травму, она вела активный образ жизни, занималась греблей, плаванием, верховой ездой, и «продолжала свою работу», но тем не менее ей сказали, что она никогда не перейдет в дипломатический корпус. 4 февраля 1938 года президент Рузвельт попросил Халла провести брифинг по Вирджинии, которая, похоже, обиделась на такое особое к ней отношение. Президенту сказали, что травма Вирджинии мешала ее работе и что она не соответствовала требованиям дипломатической должности. Халл, по-видимому, проигнорировав восторженные отчеты из консульства в Венеции, предположил, что Вирджиния может сделать «прекрасную карьеру», но только если останется на уровне клерка. И да, Рузвельт преодолел собственный полупаралич, вызванный перенесенным полиомиелитом, и достиг самых высоких должностей. Но, как бы это ни было иронично, он не видел причин обсуждать этот вопрос дальше.

Вскоре после этого, вполне возможно, что в качестве наказания за дерзость, Вирджинии было приказано покинуть Венецию вопреки ее желанию и явиться на службу в американскую миссию в Таллинне, далекой столице все более авторитарного прибалтийского государства Эстония. Когда Вирджиния попросила проехать через Париж, что было лишь небольшим отклонением от маршрута, чтобы срочно починить протез ноги, ей сообщили, что эти расходы не будут возмещены. Не менее оскорбительным было и то, что ее прямому преемнику в Венеции — мужчине — был предоставлен статус вице-консула и более высокая зарплата. Все больше оправдывая свою мятежную репутацию, Вирджиния решила отправиться в столицу Франции своим ходом на несколько недель и встретиться там со старыми друзьями.

Немногие в Париже знали о произошедшем с ней несчастном случае, даже если они, возможно, и недоумевали, почему она всегда носит толстые чулки в солнечные весенние дни. Они, конечно, понятия не имели, что этот специальный трикотаж помогает замаскировать протез и смягчить культю, чтобы минимизировать боль и кровотечения. Хотя Вирджиния называла себя приверженкой епископальной (или англиканской) церкви, со стороны матери ее семья происходила из пенсильванских голландцев стоических взглядов, потомков первых немецких поселенцев, связанных с амишами. Она была воспитана так, чтобы никогда не обсуждать деньги, чувства или здоровье и держаться особняком от толпы. Так что хранить свои проблемы и тайны в секрете было для нее естественно. Может, она и избежала несчастливого брака, но теперь частью ее жизни стала другая форма молчаливого страдания.

Она приехала в Таллинн в конце июня и начала работать с той же зарплатой в 2000 долларов, ни разу за семь лет службы не получив повышения. Единственным утешением была охота в бескрайних девственных лесах Эстонии, и Вирджиния не теряя времени получала лицензии на отстрел глухарей, тетеревов и фазанов. Она решила, что не позволит тому несчастному случаю лишить ее удовольствия стрелять из ружья, даже в такой сложной болотистой местности. Однако на низкоквалифицированной работе ей было скучно. Она отвечала на телефонные звонки и заполняла документы, в то время как Европа стремительно неслась к войне. Вирджиния с ужасом наблюдала, как британский премьер-министр Невилл Чемберлен встречался с Гитлером в Мюнхене в сентябре 1938 года и говорил о «мире для нашего времени». В Эстонии Вирджиния столкнулась с тем же, что охватывало и остальную часть Европы: здесь тоже царила националистическая лихорадка. Политические партии запрещались, пресса подвергалась цензуре, а все похожие на иностранные имена изменялись на эстонский лад. Со страхом глядя в будущее и потеряв все надежды на продвижение по службе, заклейменная как бесполезная женщина-инвалид, Вирджиния ушла из Государственного департамента в марте 1939 года. Несмотря на надежды, которые она лелеяла в начале, ее карьера оказалась немногим лучше старомодного брака, который она когда-то отвергла.

После семи лет жизни в тени фашизма Вирджиния решила, что может помочь, открыв глаза общественности родной страны на то, что она называла «ложным мышлением», «коррупцией» и «ужасным заблуждением», продавая статьи в американские газеты. Конечно, она изучала журналистику в Венской академии, но писательство никогда не было ее сильной стороной. Неизвестно, была ли Вирджиния успешной журналисткой и был ли ее голос услышан. Опубликованных статей того времени обнаружить не удалось, хотя ее паспорт свидетельствует о том, что она оставалась в Таллинне еще несколько месяцев. Как бы то ни было, журналистика не стала для нее делом жизни. Вирджиния хотела действовать, а не просто писать о том, как действуют другие. Как она могла преодолеть все ограничения и сделать что-то действительно стоящее? Как она могла победить депрессию, которая все еще преследовала ее, и доказать, что не просто так выжила вопреки всем прогнозам?

1 сентября 1939 года Германия внезапно напала на Польшу, а два дня спустя Великобритания и Франция ответили объявлением войны. Было хорошо известно, что сосед Эстонии, СССР, вынашивал подобные экспансионистские планы, и в конце октября Вирджиния решила уйти, пока не стало слишком поздно, в последнюю минуту сев на корабль в Лондон. Так или иначе, у нее уже родилась новая идея. Она бросит свою пишущую машинку и пойдет добровольцем в Женский вспомогательный территориальный корпус, или женское отделение британской армии. Однако, когда она появилась в военкомате, сержанты, взглянув на ее паспорт, заявили, что иностранцам здесь не рады. Это был очередной отказ.

Большинство в ее положении вполне могли бы решить в этот момент сдаться и вернуться в безопасные Соединенные Штаты, но для Вирджинии такой шаг был бы равносилен признанию неудачи — и потому немыслимым. Она отплыла обратно в Париж и с упрямой настойчивостью наконец отыскала единственную роль, которую она могла бы взять на себя, чтобы помочь в борьбе с фашизмом. Боясь ссоры, она намеренно скрывала это от своей матери, и в феврале 1940 года записалась во французский 9-й артиллерийский полк водителем машины скорой помощи Медицинской службы Вооруженных сил Франции. Вирджиния не имела никакой медицинской подготовки, но у нее были действующие водительские права, а Медицинская служба была одним из немногих военных корпусов, открытых для женщин-добровольцев и иностранцев. К радости Вирджинии, ее приняли (возможно, не подозревая о ее инвалидности) и обеспечили возможность пройти интенсивный курс по оказанию первой помощи. Наконец-то у нее появился шанс внести свою лепту в общую борьбу.

6 мая, после прохождения вводного курса, Вирджинию отправили в город Мец на северо-восточной границе Франции, недалеко от линии Мажино — «неприступных» бетонных укреплений, по задумке призванных сдержать возможное наступление немцев. В последние дни так называемой «Странной войны»[18] делать было особенно нечего. Солдаты бездельничали, и их орудия простаивали. Вирджиния воспользовалась случаем, чтобы как можно мягче рассказать Барбаре о своей новой роли, делая упор на то, что, хотя она и выглядит «усталой и неряшливой», о ней «хорошо позаботились» и она живет в коттедже «с большим количеством хорошей еды»[19]. Ее мать едва ли на это купилась. Она рассказала репортеру из Baltimore Sun, написавшему статью под заголовком «ЖЕНЩИНА ИЗ МЭРИЛЕНДА ВОДИТ МАШИНЫ СКОРОЙ ПОМОЩИ ДЛЯ ФРАНЦУЗСКОЙ АРМИИ»[20], что слова Вирджинии были «вызваны благими намерениями, но они мало утешают меня, поскольку в характерной для нее манере она пытается сделать так, чтобы я меньше волновалась». Почему ее дочь, спрашивала себя Барбара, бежала от комфортной домашней жизни ради лишений, оружия и ужасов?

Какое-то время от Вирджинии больше не было вестей. 10 мая немцы начали смертоносное наступление, просто обойдя всю линию Мажино и ворвавшись во Францию через незащищенные лесистые высокогорья бельгийских Арденн. Танковые дивизии перебрались через границу, застав врасплох самодовольных пожилых французских генералов и разбив их плохо подготовленные войска — некоторые эпизоды этого разгрома Вирджиния наблюдала из машины скорой помощи. Французы закоснели в своем оборонительном менталитете, сидя за стенами и обмениваясь сообщениями с помощью голубиной почты. У них было мало шансов против разрушительного великолепия нацистских войск с их пугающей скоростью, огнеметами и стремительными волнами воздушных бомбардировок. Халатное бездействие — а в некоторых случаях и продажность — старой французской элиты привело к тому, что мировая держава была вынуждена подчиниться всего через шесть недель. Политики и военные, как выразился один французский патриот того времени, одурачили свой народ «галлюцинацией силы и неуязвимости», которая, испытанная немцами, быстро обернулась «преступным заблуждением»[21]. Официальные плакаты неоднократно хвастались: «Мы выиграем войну, потому что мы сильнейшие!». Никто во французском правительстве или высшем руководстве не допускал возможности краха, пока он не наступил.

В течение чуть более двух недель остатки французской и бельгийской армий и значительная часть британских войск были отрезаны немецким наступлением и ждали эвакуации с пляжей Дюнкерка. Казалось, ничто не могло помешать победоносному продвижению Гитлера по Европе. Вирджиния с тревогой наблюдала, как большинство ее товарищей по бригаде поддавались панике и бросали умирающих прямо там, где они лежали. Но затем и мэры, советники и офицеры также оставили свои обязанности и бежали. Само французское правительство покинуло столицу 10 июня и направилось на юг, в Бордо, где вскоре развалилось.

Когда четыре дня спустя немцы, не встретив сопротивления, на рассвете ворвались в Париж через Венсенские ворота, Вирджиния уже была на пути в Валансе, расположенный в самом сердце Франции, в долине Луары. Здесь она узнала, что один решительный французский полковник все еще собирает раненых и везет их за двести миль в столичные госпитали. Когда армия вокруг него рухнула, ему срочно понадобилась помощь, и Вирджиния откликнулась на призыв. Еще несколько недель она переправляла солдат в Париж, где ей пришлось получать пропуска и топливные талоны у нацистских властей, недавно расположившихся под гигантскими свастиками в отеле Meurice. Она заметила, что как номинально нейтральной американке ей было позволено больше, чем французам, с которыми она работала. В ее голове начала зарождаться мысль.

Новый крайне правый французский лидер маршал Филипп Петэн уже захватил власть и 22 июня подписал перемирие с Гитлером в железнодорожном вагоне в Компьене, что означало капитуляцию страны перед нацистами. Через несколько недель Вирджиния была официально демобилизована, но, по крайней мере, посреди всего хаоса ей было куда пойти. Она решила разыскать старого друга со студенческих времен, который жил на авеню де Бретей в Париже. Вирджиния пережила ужас вражеского обстрела на дороге, но строгий комендантский час, репрессивные убийства и первые начавшиеся аресты — или rafles — в Париже ее сильно беспокоили. Она осуждала пособничество французских властей в борьбе, на кону которой стоял мир. Именно французская полиция охраняла нацистов, устроившихся в лучших парижских отелях, и именно французы разрешали строить лагеря на своей земле для тысяч взятых в плен немцами[22].

Вирджиния уже знала, что больше всего на свете она хочет помочь своей любимой Франции отвергнуть уступчивость ее правителей и бороться за восстановление былых свобод. Только это могло дать ей желанную цель и избавить от темных мыслей. Она была убеждена, что вскоре французы восстанут, а пока она вернется в Лондон и будет ждать. Британия теперь одна противостояла Гитлеру, но как долго она могла продержаться без помощи? К ужасу Вирджинии, Америка отказалась вступать в войну, чтобы помочь давним союзникам, — Конгресс не потерпел бы гибели американцев ради малозначимых интересов на далеком континенте, особенно вскоре после последней европейской войны. Даже студенты университетов в подавляющем большинстве были против союза с Великобританией в повторении франко-германского конфликта. Но Вирджиния уже видела реалии фашизма своими глазами, и изоляционизм родной страны не помешал ей самой вступить в борьбу. Даже если двери дипломатии были для нее закрыты, должен был существовать другой способ сыграть роль в том, что Вирджиния считала битвой правды против тирании. Она просто обязана была его найти.

Оглавление

Из серии: Сильная история

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Хромая дама: Нерассказанная история женщины – тайного агента периода Второй мировой войны предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

4

«Донна Хуанита», или «Донья Жуанита» — оперетта Ф. фон Зуппе. Жуанита — прекрасная племянница жены губернатора острова, однако большая часть оперетты проходит без этого персонажа. Действие развивается вокруг приема с переодеванием: один из героев, разведчик Жуан, выдает себя за прекрасную Жуаниту, чтобы выведать секретные военные сведения.

5

Цитата из комедии Шекспира «Как вам это понравится». Пер. П. И. Вейнберга. — Прим. пер.

6

Журнал Quid Nunc, сельская школа Роланд Парк.

7

Там же.

8

Garçonnes (буквально «пацанки») — прозвище эмансипированных молодых девушек 1920-х годов во Франции.

9

Росситер М. Women in the Resistance, с. 190.

10

Телеграмма консульства в Измире в Государственный департамент США в Вашингтоне. 25.12.1933 // NARA Record Group 59.

11

Кэтлинг Л. Интервью с автором в ее доме. 28.10.2017.

12

Консул Перри Джордж В. 16.05.1934. NARA Record Group 59.

13

На протяжении всей книги я в долгу перед Стюартом Эмменсом, куратором общественного здравоохранения в лондонском Музее науки, за его экспертные знания в области исторического протезирования.

14

Около 3,6 килограмма.

15

Фут М. Р. Д. SOE in France. — HMSO, 1966, с. 156.

16

Вирджиния написала эти слова на обратной стороне фотографии с изображением нее и Анджело в гондоле. Личная коллекция Лорны Кэтлинг.

17

Чернорубашечники, или сквадристы — вооруженные отряды Национальной фашистской партии в Италии после Первой мировой войны и до конца Второй мировой войны. Создание отрядов было инициировано и организовано Муссолини.

18

«Странная война», или «Сидячая война» — период Второй мировой войны с 3 сентября 1939 по 10 мая 1940 года на Западном фронте. Характеризуется почти полным отсутствием боевых действий между Великобританией, Францией и Германией на суше и в воздухе.

19

Из интервью с Барбарой Холл в Baltimore Sun. 12.06.1940.

20

Baltimore Sun. 12.06.1940.

21

де Вомекур Ф. Who Lived to See the Day, с. 22.

22

Взято из показаний, которые она дала посольству США в Лондоне: о своем опыте и наблюдениях по прибытии в сентябре 1940 года. (Файоль П. Le Chambon-sur-Lignon. — L’Harmattan, 1990, с. 93; NARA. RG226.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я