Подлинная история носа Пиноккио

Лейф Г. В. Перссон, 2013

Комиссар полиции Эверт Бекстрём приступил к расследованию убийства адвоката Томаса Эрикссона, известного сотрудничеством с местной мафией. А ровно за неделю до этого на стол комиссара попали еще два дела. Первое касалось домашнего питомца, изъятого у нерадивой владелицы по доносу соседки, которой неизвестные пригрозили смертью, если та не заберет заявление. Во втором случае, по показаниям анонимного свидетеля, высокородного аристократа избили каталогом лондонского аукционного дома Сотбис на парковочной площадке всего в сотне метров от апартаментов короля Швеции. Комиссар с командой опытных помощников выясняет, что у этих преступлений гораздо больше общего, чем район, где все произошло. В центре преступных интересов оказались редкие предметы искусства с богатой историей, которые принадлежали семье последнего российского императора и попали в Швецию вследствие брака особ королевской крови. Ставки в погоне за ценностями столь высоки, что все обманывают всех. Перед соблазном сорвать куш не устоял даже вооруженный мечом правосудия Бекстрём и параллельно с расследованием повел свою игру…

Оглавление

Из серии: Комиссар Эверт Бекстрём

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Подлинная история носа Пиноккио предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

II. Неделя перед наилучшим днем — самая обычная. С какой стороны ни посмотри

2

Понедельник 27 мая, ровно за неделю до того дня, которому предстояло стать лучшим в его жизни, выдался самым обычным, даже чуть хуже любого заурядного понедельника, и начался он совершенно непостижимым образом даже для такого умного и искушенного человека, как Бекстрём.

В буквальном же смысле речь шла о двух делах, по непонятной причине попавших на его стол. И первое касалось бедолаги-кролика, изъятого у нерадивого владельца по решению правления Стокгольмского лена. А второе — вроде бы приличного и имевшего отношение ко двору господина, по показаниям анонимного свидетеля, избитого каталогом лондонского аукционного дома Сотбис, в довершение всего еще и на парковочной площадке перед дворцовым комплексом Дроттнингхольм, всего в сотне метров от апартаментов его величества короля Швеции Карла XIV Густава в такое время, когда тот обычно почивал.

Комиссар Эверт Бекстрём уже несколько лет возглавлял отдел насильственных преступлений не самого маленького по размерам Вестерортского полицейского округа. Триста пятьдесят квадратных километров суши и воды между озером Меларен на западе и заливами Эдсвикен и Сальтшён на востоке. Между заставами центра Стокгольма на юге и Якобсбергом и внешними шхерами озера Меларен на севере. И если бы дело происходило в США, где обычные люди имеют право голоса, Бекстрём, естественно, стал бы их всенародно выбранным шерифом.

Сам он привык думать об этом анклаве, как о своем собственном королевстве с тремястами пятьюдесятью тысячами жителей. Из коих самыми важными были его величество король, проживавший со своим семейством во дворцах Дроттнингхольм и Хага, и, кроме того, дюжина миллиардеров и несколько сотен миллионеров. Вместе с тем в нем также обитали несколько десятков тысяч тех, кому приходилось существовать на пособие или даже нищенствовать и совершать преступления, чтобы хоть как-то сводить концы с концами. Плюс все обычные люди, конечно, просто сами заботившиеся о себе, зарабатывавшие своим трудом на хлеб насущный и не причинявшие никому беспокойства той жизнью, которую вели. В любом случае редко придумывавшие что-то такое, из-за чего сведения о них могли попасть на письменный стол Бекстрёма в большом здании полиции в Сольне.

Хотя, к сожалению, не все проживавшие там столь же чтили закон, как они. В результате за год в его округе накапливалось почти шестьдесят тысяч заявлений о различных правонарушениях. И пусть большинство из них, конечно, составляли обычные кражи, акты вандализма и прегрешения, связанные с наркотиками, это все равно нисколько не радовало. Если же говорить о преступности Вестерорта в целом, она охватывала всю социальную шкалу. Начиная от горстки гангстеров, за один раз зарабатывавших сотни миллионов на финансовых аферах и по традиции ходивших в костюмах в вертикальную полоску, и заканчивая тысячами мелких воришек, тыривших в местных торговых центрах всякую ерунду вплоть до пива и таблеток от головной боли.

Так обстояли дела с темной стороной жизни в его вотчине, однако с большинством из ее проявлений все было столь хорошо, что они оставляли Бекстрёма равнодушным. Ведь всю свою жизнь в качестве полицейского он занимался тяжкими насильственными преступлениями. А поскольку убийств, изнасилований и ограблений всегда хватало, собирался делать это до самой пенсии. Плюс на нем еще висели всякие придурки вроде пироманов, педофилов и прочей шушеры, включая даже того или иного эксгибициониста или любителя заглядывать в чужие окна, которому, пожалуй, в каком-то случае могло взбрести в голову перейти к реальным действиям. Поэтому с работой порой зашкаливало. И чтобы справляться с ней в меру достойно, Бекстрёму требовалось в первую очередь уметь отличать большое от малого. И в понедельник, за неделю до лучшего дня своей жизни, он, к сожалению, не слишком в этом преуспел, пусть вроде ничто не предвещало беды и все началось как обычно.

А именно с традиционного для подразделения Бекстрёма первого за неделю утреннего совещания. На нем подводили итоги всего человеческого зла, случившегося на предыдущей неделе, настраивались выложиться с полной отдачей до новых выходных и обсуждали тот или иной старый случай, который в силу его значимости нельзя было просто отправить в архив и перестать думать о нем.

И там, как обычно, присутствовали все его помощники в количестве двух десятков человек. Крайне пестрая компания, где только один умел держать язык за зубами и вполне мог действовать самостоятельно. Еще полдюжины, правда, по крайней мере, делали то, что он им говорил. С остальными же все обстояло достаточно плохо, и не будь сильной руки Бекстрёма и его четкого руководства, умения отличить большое от малого, на торжество закона не стоило бы и рассчитывать.

Но сейчас наступила новая неделя, все опять собрались на традиционную встречу, и для комиссара Бекстрёма пришло время снова поднять меч правосудия, а всякую ерунду вроде Госпожи Фемиды с ее весами он предпочитал оставлять чистоплюям и бумажным душам из руководства.

3

— Добрый день и садитесь, — сказал Бекстрём, опустившись на свое обычное место с торца длинного стола для совещаний.

«Лентяи и пустоголовые дьяволы, — констатировал он, окинув взглядом своих подчиненных. — Еще только утро, а их уже клонит ко сну, и перед ними значительно больше кофейных чашек, чем приготовленных блокнотов и ручек. Что происходит с нашей полицией? И куда, собственно, подевались толковые старые констебли вроде меня?»

Потом он передал слово своей ближайшей помощнице, инспектору Аннике Карлссон тридцати семи лет. Внушающей многим ужас личности, выглядевшей так, словно она проводила большую часть своего времени в тренажерном зале, размещенном в подвале здания полиции Сольны. Наверняка в том или другом хитром подвальчике, где располагались ночные, злачные заведения тоже, но о подобном он предпочитал не думать.

Она, однако, имела одно явное преимущество. Никто из прочих не осмеливался открыть рот, стоило ей получить слово, и поэтому у нее не заняло много времени пройтись по списку всего случившего на предыдущей неделе и в выходные. Раскрытого и нераскрытого, успехов и неудач, плюс по новым данным, полученным из самых разных источников, а также заданиям и командировкам, ожидавшим их в ближайшее время. И естественно, она также ознакомила сотрудников отдела со всякой ерундой административного и прочего характера, которую остальным требовалось знать по долгу службы.

И все у нее прошло как по нотам менее чем за час. И в качестве последнего аккорда она даже смогла рассказать, что убийство, случившееся трое суток назад, уже раскрыто, подозреваемый признался и все материалы отправились к прокурору.

Их преступник оказался обычным, не слишком настроенным отпираться пьяницей. Вечером в пятницу он и его дорогая супруга поссорились из-за того, какую телевизионную программу им смотреть. Тогда он отправился на кухню, принес разделочный нож и положил конец дискуссии. А потом позвонил в дверь соседу, чтобы позаимствовать его мобильник и вызвать скорую.

Сосед, однако, уперся. Отказался открывать, памятуя опыт их прежнего общения, и взамен позвонил в полицию. Первый патруль прибыл на место уже через десять минут, но когда коллеги из службы правопорядка попали в квартиру, вопрос о медицинской помощи уже потерял актуальность. Взамен они надели наручники на новоиспеченного вдовца и вызвали экспертов и следователей, чтобы те взяли на себя более тонкую часть полицейской работы.

Уже утром следующего дня ближайший родственник жертвы признался. Конечно, он не помнил всех деталей, за вечер ведь всякого хватало, но в любом случае хотел объяснить им, что уже начал скучать по своей супруге. Конечно, она была строптивой и злопамятной, и жить с ней врагу не желаешь (прежде всего, поскольку она чертовски пила), но, несмотря на все ее пороки и недостатки, он, по его словам, уже затосковал по ней.

— Спасибо за доклад, — довольно сказал Бекстрём и, вероятно, как раз в это мгновение, когда его настроение находилось на пике, все и пошло наперекосяк. Ведь вместо того, чтобы просто закончить встречу, молча отправиться в свой служебный кабинет и вовремя приготовиться к ожидавшему его обеду, он кивнул дружелюбно своей помощнице и задал ошибочный вопрос: — Тогда мы, наверное, по большому счету, закончили? Или у тебя есть еще что-нибудь, прежде чем мы займемся рутинной полицейской работой?

— У меня есть два дела, — сообщила Анника Карлссон. — Несколько необычного свойства.

— Я слушаю. — Бекстрём кивнул ободряюще. Даже не подозревая, о чем пойдет речь.

— Хорошо, — продолжила Анника Карлссон и по какой-то причине пожала широкими плечами. — И первое из них касается кролика, по крайней мере, сначала, если можно так сказать.

— Кролика? — переспросил Бекстрём. «О чем, черт возьми, она говорит?»

— Кролика, которого забрало правление лена, поскольку владелец плохо с ним обращался, — пояснила она.

— И что, черт возьми, под этим подразумевается? — уточнил Бекстрём. — Наш преступник засунул его в микроволновку?

«Так ведь, наверное, все будущие серийные убийцы начинали свою карьеру. Поджаривая живьем длинноухих и засовывая котов в барабан сушильной машины? Что ж, чем дальше, тем интереснее», — подумал он, и, судя по выражениям лиц всех присутствующих в комнате, не один придерживался такого мнения. Сейчас они как бы очнулись от спячки и с интересом смотрели на Карлссон, а от скучающих мин, с которыми они внимали ее рассказу о двуногих жертвах преступления и их страданиях, не осталось и следа.

— Нет, — ответила Анника Карлссон и покачала головой. — Боюсь, это гораздо более грустная история.

4

— Наш преступник — семидесятитрехлетняя женщина. Госпожа Астрид Элизабет Линдерот 1940 года рождения, — начала Анника Карлссон. — Одинокая бездетная вдова уже пять лет, проживает в собственной квартире в Фильмстадене в Сольне. Чисто из любопытства я пробила ее. Хорошее финансовое положение, помимо всего прочего она, похоже, получает приличную добавку к пенсии за своего мужа и ранее не судима. Ничем у нас не отметилась. Сегодня ее обвиняют в жестоком обращении с животными, плюс кое в чем другом, произошедшем на прошлой неделе. И если ты спросишь меня, то именно из-за последних событий она и попала в поле нашего зрения, поскольку там речь идет о серьезных преступлениях.

— И что же она натворила? — спросил Бекстрём.

— Сопротивление властям, насилие в отношении сотрудника при исполнении, попытка нанесения телесных повреждений, два случая угрозы насилием.

— Но подожди, — остановил ее Бекстрём. — Ты же вроде сказала, что тетке семьдесят три года.

— Так и есть, — подтвердила Анника Карлссон. — Это пожилая дама, поэтому и история крайне печальная. Если ты готов слушать, я коротко введу тебя в курс дела.

— Рассказывай, — милостиво разрешил Бекстрём и выпрямился на своем стуле.

Примерно месяцем ранее правление Стокгольмского лена постановило отобрать кролика у указанной дамы. И поводом для такого решения стало заявление в полицию, написанное ее соседкой за четырнадцать дней до того, как местные власти вынесли свой вердикт. Ни о каком жестоком обращении с животным там, похоже, и речи не шло. Скорее о плохом отношении и недостаточной заботе. Как-то владелица кролика уехала на несколько дней и забыла оставить ему еду, в результате чего бедняге пришлось голодать до ее возвращения. А несколько раз он оказывался на лестнице, поскольку хозяйка забывала закрыть дверь своей квартиры, и он, воспользовавшись случаем, выбирался наружу. И однажды его покусала соседская такса.

— Мне пришло в голову, что владелица кролика, пожалуй, значительно старше, чем указано во всех документах, — сказала Анника Карлссон и по какой-то причине покрутила указательным пальцем у своего виска. — Исходные данные вообще пришли от наших коллег из Сити, из новой группы по защите животных. Там, похоже, действовали необычайно быстро и отчасти, наверное, по той причине, конечно, что госпожа Линдерот уже в январе подвергалась подобным мерам. Тот же заявитель, то же решение со стороны правления, хотя тогда речь вроде шла о хомяке.

— Старуха, похоже, идет по возрастающей, — усмехнулся Бек-стрём. Он удобно откинулся на спинку стула и внезапно пришел в отличное расположение духа.

— По возрастающей? О чем ты?

— Ну, кролик ведь наверняка в два раза больше хомяка, — объяснил Бекстрём. — В следующий раз она, пожалуй, притащит домой слона. Откуда мне знать? Хотя я по-прежнему не понимаю, почему мы должны заниматься ее историей.

— Тогда я должна объяснить это, — сказала Анника Карлссон. — Во вторник на прошлой неделе, то есть 21 мая, когда двое наших коллег из группы защиты животных вместе с двумя чиновниками из правления лена собирались выполнить решение о том, чтобы забрать кролика из квартиры госпожи Линдерот, она сначала отказалась открывать. После долгих уговоров в конце концов чуточку приоткрыла дверь, однако, оставив ее на цепочке и просунув в щель пистолет, приказала им немедленно исчезнуть. Коллеги отступили и вызвали подкрепление.

— Из национального спецподразделения? — Бекстрём с интересом посмотрел на Аннику Карлссон.

— Нет, вынуждена тебя разочаровать. Мы отправили туда одну из наших патрульных машин. Одна из наших коллег знает госпожу Линдерот — она с ее матерью старые приятельницы, и после продолжительных переговоров открыла дверь и впустила их. Конечно, возмущалась, но, во всяком случае, особо не буйствовала. Пистолет оказался антикварным, восемнадцатого столетия. Если верить коллегам, он не был заряжен, и, по-видимому, из него не стреляли последние двести лет.

— Вот оно как, — разочарованно произнес Бекстрём.

— Это еще не конец. — Анника Карлссон покачала головой.

— Можно себе представить, — буркнул Бекстрём.

— И все было нормально, пока женщина-ветеринар из правления лена не стала засовывать кролика в клетку. Тогда госпожа Линдерот вооружилась чайником и начала угрожать ей. Ее обезоружили, посадили на диван, коллеги из Сити и оба чиновника покинули квартиру, прихватив с собой живность. А наши собственные коллеги остались и поговорили с ней. Согласно рапорту, она была спокойна и держала себя в руках, когда они уходили.

— Приятно слышать, — кивнул Бекстрём. — Простой вопрос. Откуда появились обвинения?

— От коллег из Сити, — сообщила Карлссон. — На следующий день. Они написали заявление от своего имени и от лица составлявших им компанию чиновников. Неподчинение властям, насилие в отношении сотрудников при исполнении, угрозы насилием, попытка нанесения телесных повреждений. Всего двенадцать различных правонарушений, если я правильно посчитала.

— Теперь все понятно, — усмехнулся Бекстрём. — Старуха ведь представляет угрозу всем нашим социал-демократическим ценностям. Самое время посадить ее в тюрьму.

— Я услышала тебя, понимаю, что ты имеешь в виду, и не вижу никаких проблем. Но мне не нравится заявление об угрозе, которое мы получили в четверг вечером. Оно поступило непосредственно в наш участок. Заявитель сам приходил к нам. Разговаривал с сотрудниками дежурной части.

— Давай я догадаюсь. Коллеги из кролико-хомячкового отдела захотели дополнить что-то, о чем забыли?

— Нет. — Анника Карлссон покачала головой. — Заявитель — соседка госпожи Линдерот. Она живет в том же доме, хотя и на пятом этаже. А наша преступница на самом верху, на восьмом. И именно эта соседка писала заявления на Линдерот, обвиняя ее в плохом обращении и с хомяком, и с кроликом, если тебе интересно. Кроме того, она несколько раз жаловалась в правление квартирного товарищества, но это уже другая история.

— И кто же она?

— Одинокая женщина. Сорок пять лет. Работает на полставки секретарем в компьютерной фирме в Щисте. Никаких замечаний по нашему ведомству. Большую часть своего времени, похоже, тратит на различную общественную деятельность. Помимо всего прочего является пресс-секретарем организации «Защитим наших братьев меньших». Это, очевидно, какая-то радикальная группа, отколовшаяся от «Друзей животных». Там она раньше заседала в правлении, кстати.

— Можно себе представить. И у нее есть имя?

— Фриденсдаль, Фрида Фриденсдаль. Фриденсдаль[1] с «с» посередине. Она сама взяла его себе, а при рождении ее назвали Анной Фредрикой Валгрен, если тебе интересно.

— Но, черт побери… — Бекстрём почувствовал, как его давление резко пошло вверх. — Ты же сама видишь, Анна. Фрида Фриденсдаль с «с» посередине плюс «защитим наших братьев меньших». Она ведь чокнутая. Что значит — защитим наших братьев меньших? Она болеет душой и за вшей, и за тараканов?

— Я понимаю ход твоих мыслей, и тоже так подумала. Именно поэтому сама допросила ее. Еще в пятницу, у нее на работе, поскольку она отказалась приходить к нам в участок, чтоб ты знал. Если верить ее утверждениям, она не осмеливается больше жить дома. По ее словам, боится за свою жизнь, и пока переехала к подруге. Но как зовут подругу и ее адрес, говорить не хочет. Вроде бы как не осмеливается. Не верит, что полиция сумеет ее защитить. И подруга тоже, конечно. Последняя вообще якобы была замужем за полицейским, и тот избивал и насиловал ее.

— Можно себе представить, — ухмыльнулся Бекстрём.

— Знаешь, я не думаю, что она придумала все, о чем говорит. Если, конечно, не принимать во внимание те или иные преувеличения, какие мы с тобой и нам подобные давно привыкли пропускать мимо ушей. Она действительно боится. За свою жизнь просто-напросто. А если говорить об угрозе, про которую она рассказывает, там все не слишком хорошо. Чистая статья уголовного кодекса, вне всякого сомнения.

— Вот как, — сказал Бекстрём. — И что произошло?

«Я просто сгораю от любопытства, — подумал он. — Можно что угодно говорить о коллеге Карлссон, но ее не легко напугать».

— Я сейчас расскажу, но у меня не укладывается в голове другое.

— А именно?

— Я и представить себе не могу, чтобы то, о чем идет речь, исходило от старой госпожи Линдерот. Это уж чересчур для приятной пожилой дамы. Просто невозможно поверить, но, по словам Фриденсдаль, та на сто процентов уверена, что именно соседка стоит за угрозами в ее адрес.

— Ладно — сдался Бекстрём. — Я слушаю.

5

В четверг Фрида Фриденсдаль оставила свое рабочее место в Щисте в пять часов вечера, спустилась в гараж, села в автомобиль и взяла курс на торговый центр Сольны, чтобы купить все необходимое на выходные. Закончив с этим, она поехала домой в Фильмстаден, намереваясь немного перекусить, посмотреть телевизор, а потом лечь спать.

— Согласно ее данным, она оказалась у себя в квартире примерно в четверть седьмого. Приготовила еду, поговорила с подругой по телефону. Села смотреть новости по телевизору и вдруг услышала звонок в дверь. По ее мнению, на часах было чуть больше половины восьмого.

— Она заперлась изнутри, когда пришла? — спросил Бек-стрём, уже сумев просчитать дальнейший ход событий.

— Да, дверь была заперта. Сначала она посмотрела в глазок, поскольку не ждала посетителей, а незнакомым людям предпочитает не открывать. Снаружи стоял мужчина в синей куртке того рода, какие носят посыльные, с большим букетом в руке. Она решила, что он доставил ей цветы по чьему-то заказу. И открыла.

— Они никогда ничему не учатся, — прокомментировал Бек-стрём.

— Потом все, очевидно, происходило очень быстро. Он входит в квартиру. Кладет цветы на столик в прихожей. Смотрит на нее, прикладывает палец к губам, призывая к молчанию, но ничего не говорит. Потом показывает на диван в гостиной. Она идет туда и садится. И сама описывает свое состояние так, словно внезапно почувствовала пустоту внутри, страх за жизнь. У нее и мысли не возникло закричать. Перехватило дыхание, и она даже не осмелилась поднять на него глаза. Чуть не лишилась чувств, бедняга.

— И в чем же состояло послание?

— Сначала он вообще не произносил ни слова. Просто стоял там, а потом заговорил совсем тихо, почти дружелюбно, как бы уговаривая, если можно так сказать. Работающий телевизор мешал ей разбирать слова. Но речь шла о трех вещах. Во-первых, он и она никогда не встречались. Во-вторых, она никогда больше ничего не скажет об Элизабет, а если ее все-таки спросят, то ей нужно только хвалить соседку и особенно превозносить ее любовь к животным, рассказывать, как хорошо она заботится о них. В-третьих, он сейчас уйдет. А она должна сидеть на диване еще четверть часа после того, как дверь закроется за ним, и никому ни звука не скажет о том, что сейчас происходит.

— Элизабет? Он назвал госпожу Линдерот Элизабет? Она абсолютно уверена в этом?

— На сто процентов.

Инспектор Анника Карлссон кивнула в подтверждение своих слов.

— Он сказал еще что-нибудь?

«Дрянное дельце!» — подумал Бекстрём.

— Да, к сожалению. Покончив со вступительной частью, которую я сейчас описала, он достал выкидной нож или стилет. Потерпевшей показалось, словно нож неожиданно появился у него в руке. Мужчина просто тряхнул правой рукой, и вот он уже стоит с ним. И, на мой взгляд, речь идет о выкидном ноже или стилете. По ее словам, он был в черных перчатках. Вообще она только тогда и заметила перчатки у него на руках и, если верить ей, уже не сомневалась в его намерениях убить или изнасиловать ее.

— Но он не сделал этого.

— Нет, просто улыбнулся ей. Посмотрел на нее и сказал, что, если она не последует его добрым советам, ей мало не покажется. Он по-прежнему сжимал нож в руке, так что смысл его послания был вполне понятен. Потом он ушел. Забрал цветы по пути. Захлопнул дверь и исчез, словно его и не было. Никаких свидетелей. Никто ничего не видел и не слышал.

— А она сама не могла все придумать?

— Ты бы видел или слышал ее. Этого хватило за глаза, чтобы убедить меня.

— А что было потом?

— Она сидела на диване и дрожала, пока не смогла хоть как-то взять себя в руки. Тогда сразу бросилась звонить подруге, той самой, с которой разговаривала около семи часов. Когда она набирала номер, было, согласно ее мобильному, двадцать одна минута девятого вечера. Подруга пришла, забрала ее, и они вместе приехали к нам и написали заявление. Его приняли в четверть десятого.

— А что подруга? Ты разговаривала с ней?

— Нет, потерпевшая отказывается сообщить ее имя. Та сидела на допросе в качестве свидетеля для моральной поддержки, и тогда она назвалась Лизбет Юханссон и даже дала номера своих телефонов. Домашнего и мобильного. Но, к сожалению, все оказалось вымыслом. Именно она, подруга, якобы была замужем за полицейским, который избивал и насиловал ее. Я, естественно, спросила нашу потерпевшую, почему она или они обе поступают таким образом. По ее словам, ни одна из них не доверяет полиции.

— Есть описание внешности того типа? Она смогла составить нечто подобное?

«Отказывается говорить, как ее зовут и где они живут, но защищать-то мы их должны, — подумал Бекстрём. — Вот лесбиянки чертовы!»

— Да, и по-настоящему хорошее. К сожалению, оно подходит слишком многим, кто трудится на данном поприще. Преступник был одет в темные брюки и короткую синюю куртку с капюшоном из напоминающего нейлон материала. Никаких наклеек или надписей на ней не было, и по данному пункту у нее нет сомнений. Черные перчатки. Однако относительно обуви она не столь уверена. Как ей кажется, речь идет об обычных спортивных туфлях, кроссовках. Белые тенниски, как она говорит. Ростом он примерно метр девяносто. Крепко сложенный, хорошо тренированный, выглядит сильным. Худое, овальной формы лицо с четко выраженными чертами, коротко подстриженные черные волосы, темные, глубоко посаженные глаза, характерный слегка согнутый нос, выступающий подбородок, на щеках трехдневная щетина. Говорит на идеальном шведском без акцента, никакого запаха табака, пота или парфюма. Ему между тридцатью и сорока.

Анника Карлссон делала пометки в своих записях, пока говорила.

— Вот в принципе и все. Я собиралась приготовить подборку фотографий и предложить потерпевшей взглянуть на них. Если она согласится на новый допрос. Как только мы закончим совещание, вы получите и само заявление, и распечатку нашей с ней переписки по электронной почте.

— Замечательно, — сказал Бекстрём и на всякий случай поднял руку с целью предупредить возможные вопросы и пустую болтовню. — Если ты позаботишься о ней, я возьму на себя то, что наши коллеги из Сити нам навязали. Остается второе, — продолжал он. — По твоим словам, у тебя было два дела. И о чем там речь?

«Лучше сразу разобраться и с ним», — решил он.

— Конечно, — сказала Анника Карлссон и отчего-то поджала губы. — Хотя, по-моему, пусть лучше Йенни представит его нам. Она занималась им.

Йенни, подумал Бекстрём. Йенни Рогерссон, его последнее приобретение и самая молодая сотрудница, которую он лично завербовал в свой отдел. Блондинка с длинными волосами, белоснежной улыбкой и шикарным декольте. Единственная отдушина в том дурдоме, где ему приходилось проводить свои серые будни. Услада его глаз и бальзам души, будоражившая его фантазию и дарившая надежду на другой и гораздо лучший мир даже в такой понедельник, как этот.

6

— Спасибо, Анника. — Йенни Рогерссон склонилась над стопкой бумаг, лежавшей перед ней на столе.

— Я слушаю, — бросил Бекстрём коротко.

«Здесь ведь я отдаю приказы, если кто-то забыл».

— Спасибо, шеф, — сказала Рогерссон. — Да, если начинать с заявления о преступлении, то оно поступило в прошлый понедельник, 20 мая, во второй половине дня. Его оставили у дежурного, но, кто именно, неясно, поскольку там тогда хватало народа. Кому-то требовалась помощь с паспортом, другим с чем-то иным. Заявление анонимное. Письмо адресовано нашему участку, и в самом верху на нем указан адресат. Я цитирую: «В криминальный отдел полицейских властей Сольны». Ниже в качестве заголовка, я также цитирую: «Заявление об избиении на парковочной площадке около дворца Дроттнингхольм в воскресенье 19 мая сразу после одиннадцати часов вечера». Конец цитаты. Само событие, следовательно, произошло предыдущим вечером. Вот и все, что пока можно сказать об этом.

И.о. инспектора Йенни Рогерссон кивнула в качестве подтверждения своих слов.

— И о чем там речь? — проявил нетерпение Бекстрём.

— Это длинный рассказ, почти на двух страницах, где заявительница описывает случившееся. Он напечатан на компьютере, хорошо сформулирован, никаких грамматических ошибок, хотя, пожалуй, немного путанный. И в конце заявительница говорит, что хотела бы остаться анонимной, но уверяет в правдивости всей истории.

— Она? С чего ты взяла, что речь идет о женщине? — спросил Бекстрём.

«Боже, какие у Йенни буфера, — подумал он и положил ногу на ногу на случай, если его суперсалями сейчас зашевелится. — Плюс еще маленький черный топик, удерживающий их вместе. С ума сойти!»

— Я так подумала. На мой взгляд, это явно читается между строк. Помимо всего прочего, она мимоходом упоминает своего умершего мужа. Пожилая образованная женщина, вдова, которая вдобавок живет очень близко к дворцу. Я почти на сто процентов уверена в этом, и, если шеф хочет, могу привести несколько примеров, — сказала Йенни Рогерссон и улыбнулась Бекстрёму, обнажив белые зубы.

— Расскажи, что произошло, — попросил Бекстрём.

«О господи», — взмолился он, поскольку его суперсалями определенно обнаружила, куда устремлены все мысли комиссара, и явно пыталась превратить хорошо отутюженные брюки черт знает во что.

— По данным заявительницы, она совершала обычную вечернюю прогулку со своей собакой. Шла в юго-восточном направлении через ту часть парка, которая находится совсем близко к дворцовой ограде и, приблизившись к парковочной площадке, услышала возбужденные голоса двух мужчин. Они стояли с северной стороны около теннисных кортов и разбирались между собой. Один из них был особенно возмущен, он кричал и ругался на другого.

— Я слушаю, — сказал Бекстрём и подвинул свой стул вперед, так что его суперсалями оказалась под поверхностью стола.

— Да, скандалист стоял рядом с припаркованным автомобилем, но какой тот марки она не знает. Единственно, если верить ей, черный и на вид дорогой — БМВ, «мерседес» или нечто похожее. Но вообще там не было больше никаких людей и других машин тоже. Услышав спорящих мужчин, она остановилась и, если я правильно все поняла, стояла под защитой ограждения теннисного корта на расстоянии примерно тридцати метров от беспокойной парочки. Чтобы они не обнаружили ее, значит.

— О’кей, о’кей, — пробормотал Бекстрём, ощущая все большую потребность на что-нибудь переключить свои мысли с глубокой впадины между грудями Йенни Рогерссон. Особенно когда она сейчас повернулась к нему, до минимума сократив расстояние между ними. — Поправь меня, если я ошибаюсь, — продолжил Бекстрём. — Двое мужчин выясняют отношения, и один из них гораздо более агрессивен — он кричит и ругается на другого. Плюс наша свидетельница, которая прогуливается с собакой и прячется от дебоширов за забором, чтобы ее не обнаружили.

— Она, собственно говоря, одна, эта наша свидетельница, — заметила Рогерссон. — Ее собака ведь умерла. Еще осенью. Это, кстати, был королевский пудель. Его звали Сикан. Об этом она тоже упоминает в своем заявлении.

— Но постой, постой… — не дал ей продолжить Бекстрём. — Подожди минутку. Ты имеешь в виду, что старуха ходит по парку перед дворцом Дроттнингхольм среди ночи и таскает с собой дохлую псину?

— Мне ясен ход твоих мыслей, — кивнула Рогерссон и на всякий случай одарила его еще одной улыбкой. — Но, если я все поняла правильно, наша заявительница все годы, пока собака была жива, а Сикану исполнилось пятнадцать, прежде чем он умер, совершала одинаковую вечернюю прогулку с ним. Всегда шла одной и той же дорогой. От дома, где живет, на юг, юго-восток, вокруг парковочной площадки перед Дроттнингхольмским театром, а потом тем же путем назад. Это стало привычкой для нее, и она, очевидно, продолжала в том же духе и после смерти Сикана. Правда, в одиночестве тогда, конечно.

— Я по-прежнему ничего не понимаю. Сикан, значит? Кобель, то есть?

— Да, конечно. — Йенни Рогерссон широко улыбнулась, раздвинув алые губы и обнажив белые зубы. — Это кличка, значит, которую…

— Ага, да, — кивнул Бекстрём. — Но если мы сейчас…

— Извини, что я вмешиваюсь, но, наверное, неплохо узнать, чем, собственно, все закончилось? — заметила Анника Карлссон с ледяными нотками в голосе, по неизвестной причине буравя злым взглядом ни в чем не повинного Бекстрёма.

— Да, извини, я немного сбилась, — констатировала Йенни Рогерссон. — Итак, вкратце, значит, у нас есть мужчина, наш преступник, который очень возбужден и кричит и ругается на другого, на нашу жертву, следовательно, и одновременно размахивает предметом, который держит в руке и который наша свидетельница сначала приняла за кусок толстой трубы. Потом он просто подходит и бьет другого мужчину прямо по лицу. В результате тот падает, и дальше избиение продолжается. Несчастный ползает на четвереньках по парковочной площадке, в то время как преступник пинает его ногой и бьет куском трубы. Потом он явно пытается засунуть его между ног своей жертве и одновременно наносит ей заключительный удар ногой под зад. А затем просто убирается восвояси — садится в автомобиль и уезжает. Между тем его жертва поднимается на ноги и бегом покидает площадку.

— Она видела номер автомобиля? — спросила Анника Карлссон.

— Нет. Она его не разобрала. Но достаточно уверена, что последняя цифра, возможно, была девятка, и предпоследняя вроде тоже. Две девятки в конце, значит, плюс по ее словам дорогой на вид большой и черный автомобиль. В этом она уверена на сто процентов.

— А что с куском трубы? Орудием? Насколько я понимаю, он остался на парковочной площадке.

— Да, конечно. — Рогерссон кивнула с восторженной миной. — Хотя оказалось, что это никакая не труба.

— Не труба? — спросила Анника Карлссон с удивленными нотками в голосе.

— Нет, каталог произведений искусства. Тот, кто бил, свернул его в трубку, и поэтому он воспринимался как кусок трубы. Он вообще принадлежит известной аукционной фирме. Знаменитой на весь мир. Она торгует произведениями искусства. Я проверила через Гугл: она называется Сотбис и находится в Лондоне. Они продают дорогие картины, мебель, ковры, предметы антиквариата, и данный буклет содержит фотографии массы вещей, которые выставлялись на торги в Лондоне в начале мая. Всего за четырнадцать дней до того, как наш преступник использует его для избиения своей жертвы. У меня он здесь, кстати. — Йенни Рогерссон подняла прозрачный пластиковый карманчик с толстым журналом в зеленой обложке и с надписью «Сотбис» на торце. — Наша анонимная заявительница прислала его. Нашла на парковочной площадке и поняла, что именно его она, наверное, видела. Каталог и ее заявление лежали в обычном толстом конверте из тех, какие можно купить на почте. Вдобавок на нем пятна крови, на каталоге то есть. Он забрызган и испачкан ею. И кровь, скорей всего, принадлежит жертве.

— Откуда ты можешь знать, что это кровь?

Анника Карлссон определенно не собиралась сдаваться.

«Она явно недолюбливает сослуживицу», — подумал Бекстрём.

— Я попросила коллегу Фернандеса из технического отдела проверить. И моя догадка подтвердилась. Он, кстати, отправил образец в Государственную криминалистическую лабораторию на анализ ДНК.

— По-твоему, наша жертва может оказаться в регистре? — спросил Бекстрём.

«Какой сейчас толк от этого? Вся история ясна как день. Один педик разобрался с другим. Типичная «голубая разборка», и, возможно, они поссорились из-за цены античного искусственного члена, принадлежавшего третьему педику. Какой нормальный человек будет скручивать в трубочку аукционный каталог?»

— Нет, ни о чем подобном и речи не идет, — возразила Рогерссон. — В этом и изюминка данного заявления. Наша заявительница узнала жертву. Он — ее сосед. Они знакомы много лет, и поэтому она абсолютно уверена, что не обозналась. Помимо всего прочего, упоминает, что они живут приблизительно в квартале друг от друга. Я пробила его. Ни малейших грехов. Похоже, он один из по-настоящему приличных людей. Друг короля, пожалуй. Кто его знает.

— Продолжай, — распорядился Бекстрём. Его суперсалями вроде бы успокоилась. «Наверное, все дело в мертвой псине, — решил он. — Или два педика усмирили возбуждение».

— Пострадавшего зовут Ханс Ульрик фон Комер, барон, из благородных, значит, шестидесяти трех лет. Женат, имеет двух дочерей, и обе замужем. Живет в доме, который арендует, находящемся всего в нескольких сотнях метров от дворца. Им, вероятно, ведает дворцовая администрация. Кроме того, он сам, похоже, имеет какое-то отношение ко двору. Кто-то вроде искусствоведа, доктор философии, специализируется на истории искусства и, судя по всему, помогает присматривать за дворцовой коллекцией картин и прочего антиквариата. Вдобавок у него есть фирма, которая занимается подобными вещами, оценивает их и помогает людям продавать и покупать.

— От него самого поступило заявление? — спросил Бекстрём, хотя уже знал ответ.

«Женат, две дочери, и зачем будить свою женушку без всякой на то необходимости? Все как обычно», — подумал он.

— Нет, как ни странно, — ответила Рогерссон. — Я не нашла никакой бумаги от него. Потом сама позвонила ему и рассказала о полученном нами анонимном заявлении. Он решительно все отрицал. По его словам, был дома в указанное время. Судя по голосу, даже возмутился, пожалуй.

— Surprise, surprise[2], — сказал Бекстрём и демонстративно посмотрел на часы. — Ладно, — продолжил он. — Если ты сейчас спросишь меня, скажу, что в данном случае даже не надо открывать дело. Лучше отправить заявление в архив «за отсутствием состава преступления», чтобы не портить статистику. За моей подписью, пожалуй. И закончим на сегодня. Если у кого-то найдется нечто важное, я буду у себя до обеда. Потом мне, к сожалению, надо идти на встречу в управление криминальной полиции лена, и тогда вам придется справляться без меня.

7

Оказавшись в безопасности за закрытой дверью своего кабинета, он для начала включил сигнал «Не беспокоить». Потом трижды глубоко вздохнул, прежде чем отпер верхний ящик своего письменного стола, достал лежавшую там бутылку и влил в себя приличную порцию, а потом положил в рот две мятные пастилки, когда его хорошая русская водка теплом растеклась по желудку. Только после этого он попытался подвести итог утра.

«Итак, что мы имеем», — подумал он.

Сначала старая тетка всего-навсего забыла покормить своего кролика, а результатом стала дюжина заявлений о серьезных преступлениях, где в качестве злодея выступала эта явно впавшая в детство старуха. И сейчас требовалось просто отправить все это в архив, не возбуждая дел, и тем самым не ухудшая статистику раскрытий в его собственном отделе.

К сожалению, бабке, судя по всему, каким-то непостижимым образом удалось привлечь на свою сторону крайне неприятного типа, которого он уж точно не собирался отправлять той же дорогой, что и коллег из кролико-хомячкового отдела.

«Откуда, боже праведный, такая, как она, может знать подобных личностей?» — подумал Бекстрём. Это просто не укладывалось ни в какие рамки, и собственных детей у нее также не было. «Что там у нас осталось?» — Он глубоко вздохнул и на всякий случай еще чуточку уменьшил содержимое своей бутылки, хотя обычно избегал таких вольностей до полудня.

Два педика несколько более изысканного толка подрались на бабский манер перед дворцом его королевского величества. Неизвестный преступник в качестве оружия использовал каталог произведений искусства, а его жертва, гомик голубой крови, прикидывается, будто ничего не знает об этом деле.

«А чем не хороша бейсбольная бита или обычный топор? — подумал Бекстрём и вздохнул, и в то самое мгновение кто-то постучал в его дверь, несмотря на запрещающий сигнал над ней. — Только одному человеку в нашем здании наплевать на него». Он поспешно прибрался у себя на столе и запер заветный ящик за секунду до того, как Анника Карлссон шагнула к нему в кабинет.

— Чувствуй себя как дома, Анника, — милостиво разрешил Бекстрём, не поднимая глаз от бумаг, которые якобы читал.

— Спасибо. — Анника Карлссон села на стул возле его стола и положила перед своим руководителем толстую папку с заявлениями.

— Это собрание сочинений о страданиях полицейских по защите животных, — объяснила она. — Ты обещал разобраться с ними.

— Главным образом ради тебя, — буркнул Бекстрём.

— Тогда я дам тебе один совет. — Анника Карлссон откинулась на спинку стула.

Она переговорила с коллегами из отдела правопорядка полиции Сольны, благодаря чьим стараниям госпожа Линдерот в конце концов открыла двери чиновницам из правления лена и впустила их в квартиру. Они также намекнули ей о ближайшей соседке новоиспеченной преступницы, до глубины души возмущенной правовым беспределом, которому, по ее мнению, подверглась госпожа Линдерот.

— Если верить рассказам коллеги Аксельссона (это его мать уже много лет дружит с нашей подозреваемой), ни на полицейских — защитниках животных, ни на чиновницах не было униформы или каких-то знаков различия, указывавших на их принадлежность к государственным структурам. По словам соседки, они сначала позвонили в дверь госпожи Линдерот и барабанили по ней, а потом один из них стал орать в щель для почты, требуя немедленно открыть. Спустя непродолжительное время старушка приоткрыла дверь, не сняв предохранительную цепочку, и высунула наружу старый пистолет, и тогда коллеги отпрянули и, как ошпаренные, бросились прочь и остановились на лестнице.

— У нее, у Линдерот, я имею в виду, есть глазок в двери? — спросил Бекстрём.

Судя по виду Анники Карлссон, ее настроение сейчас резко улучшилось.

— Ага, Бекстрём, — сказала она. — Теперь я узнаю тебя. Нет, у нее нет глазка, поэтому никакого удостоверения она не могла увидеть, а о визите ее заранее не уведомили.

— Насколько можно верить соседке?

— Она живет на том же этаже. Ее дверь находится напротив двери госпожи Линдерот, и на ней есть прекрасно функционирующий глазок, если тебе интересно. И, как только снаружи послышался шум, она прильнула к нему. В какой-то момент, похоже, даже записала их с помощью своего мобильника. От изображения, конечно, толку мало, а звук хороший. Она воспроизвела мне запись по телефону, и коллеги явно давали жизни. В любом случае она также не понимает, о чем речь. По ее словам, она даже собиралась звонить в центр экстренной помощи. Поскольку поверила, что в квартиру ее соседки пытались проникнуть обычные охотники до чужого добра. Две женщины и двое мужчин, а она недавно читала, в одной статье в «Сольна-Нютт», кстати, что такие часто действуют смешанными группами из лиц обоего пола.

— Ты сама разговаривала с ней? С этой соседкой?

— Да, а ты как думаешь? Я допросила ее по телефону, и это, наверное, не хуже, чем если бы я притащила ее сюда.

«Сейчас ее голос звучит как обычно, — подумал Бекстрём. — Вполне доброжелательно, от агрессивности не осталось и следа».

— Интересно, — многозначительно произнес он и подумал: «Не стоит, пожалуй, суетиться».

— Да, конечно. Тогда, я думаю, ты разберешься с этим дерьмом.

Коллега Карлссон показала на стопку заявлений и рывком встала со стула.

— Кстати, я хотела сказать вот еще что… Наше последнее приобретение, малышка Рогерссон, пожалуй, оставляет желать лучшего, хотя она и дочь твоего лучшего друга.

— О чем это ты?

— У нее еще молоко на губах не обсохло. Она же ребенок совсем, Бекстрём. Несмотря на ее огромную грудь, из-за которой ты и другие мужики из отдела пускаете слюни.

— Не велика проблема. — Бекстрём пожал плечами. — Высохнет. Кстати, есть места, где от сухости прямо беда, — продолжил он с невинной миной.

«Получила», — подумал он.

— О чем ты? Какие места?

— Ну, во рту, например. Представь, ты сидишь и болтаешь всякую ерунду, и у тебя внезапно пересыхает во рту. Не самая веселая ситуация, — объяснил Бекстрём. — А что, ты думала, я имею в виду?

«Вот тебе, чертова лесбиянка, пища для размышления», — злорадно подумал он, незаметно переместив руку к тревожной кнопке под своим письменным столом. Так, на всякий случай.

— Береги себя, Бекстрём, — сказал Анника Карлссон, при этом ее глаза сузились до минимума, и она показала на него рукой.

— Спасибо, — не остался в долгу Бекстрём. — Мне тоже было приятно встретиться с тобой. Хорошего дня тебе, Анника. Всегда рад видеть.

«Все женщины без ума от меня, — подумал он, как только Анника покинула его кабинет и закрыла дверь за собой. — Даже такая, как коллега Карлссон, пусть она и соревнуется в открытом классе, и сам черт не поймет, в каком разряде».

Ровно через минуту в его дверь постучали снова, на сей раз более застенчиво. И как раз перед тем, когда он взял ключ и собирался вновь отпереть заветный ящик.

— Входи, кто там, — крикнул Бекстрём, поскольку, судя по звуку, это уж точно не могла быть Анника Карлссон, решившая вернуться по какой-то причине.

«Хрен редьки не слаще», — заключил он, когда увидел нового посетителя. Инспектор Росита Андерссон-Трюгг полных пятидесяти лет, из которых ни один год не прошел для нее бесследно, собственное стихийное бедствие отдела. Хорошо еще, он успел взять в руку телефон.

— Ты должна меня извинить, Росита, — сказал Бекстрём и махнул ей, давая понять, что ему не до нее. — Мы разберемся со всем завтра. У меня сейчас важный разговор, — добавил он, прикрывая рукой трубку.

— Завтра? А ты сможешь рано утром? Это важно. — Коллега Андерссон-Трюгг строго и недоверчиво посмотрела на него.

— Конечно, конечно. — Бекстрём снова замахал рукой, теперь немного более энергично, и демонстративно прижал телефон к уху.

«Надо поставить замок на чертову дверь, — подумал он, как только Андерссон-Трюгг ушла, и за неимением лучшего снова включил красную лампу над входом в кабинет. А потом на всякий случай взял стул для посетителей и прижал его спинкой к двери, заблокировав ручку. И, вернувшись на свое место, сел и отпер ящик письменного стола.

На этот раз стоит приложиться от души, решил он. На улице тем временем пошел дождь. Настоящий летний ливень с неистовой силой обрушился на окно его офиса, ставшего тюрьмой для него.

— Какой ужасной жизнью мы, люди, живем, — глубоко вздохнул он.

8

Вечером в понедельник 27 мая Бекстрём прочитал доклад для пенсионеров Сольны о том, как им лучше всего защищаться от преступников, удивив тем самым своих коллег из полиции, когда они в конце концов узнали об этом. Дело в том, что Бекстрём обычно избегал подобной активности и, кроме того, имел репутацию человека, одинаково плохо относившегося как к данной категории населения, так и к маленьким детям. Они постоянно ныли, не вызывали доверия и вообще были непонятными, одновременно требуя к себе слишком много внимания со стороны пашущих в поте лица и вполне нормальных людей. Кроме того, от них плохо пахло. И все они — и пенсионеры, и маленькие дети — обходились гораздо дороже, чем того стоили. Это понимал любой нормальный человек, считал Бекстрём. Однако в данном случае он сделал исключение.

Месяцем ранее ему позвонил один из его многочисленных знакомых, строитель и крупный владелец недвижимости в их округе, которому Бекстрём ранее помогал разрешить самые разнообразные проблемы в обмен на определенные услуги и, естественно, строго конфиденциально.

— Я хотел бы пригласить тебя на ужин, Бекстрём, — сказал его знакомый, позвонив ему. — У меня есть небольшое предложение, и, по-моему, оно заинтересует тебя.

— Звучит замечательно, — оживился Бекстрём, старавшийся без нужды лишний раз не залезать в собственный кошелек, и уже через несколько дней они встретились в отдельном кабинете одного из достойных городских заведений, чтобы перекусить, выпить и немного поговорить о делах.

Строителю требовалась помощь с одним из его последних проектов, предназначенным как раз для пенсионеров. Жилищным кооперативом на сотню эксклюзивных квартир у Карлбергского канала, вдобавок обеспечивающим такие условия их проживания, что они никогда не смогли бы стать жертвами преступления. И речь шла ни о любых пенсионерах. Пожалуй, их правильнее следовало называть состоятельными представителями старшего поколения, тратившими свое время на прогулки на яхте и гольф, дегустацию вин, посещение концертов, зарубежные круизы и долгие обеды в тосканской провинции в компании детей и внуков.

Бекстрём немного сомневался, поскольку такое описание плохо соответствовало его собственному представлению о крайне большой группе слишком старых и уже вышедших в тираж граждан, висевших тяжелой ношей на шее обычных приличных людей. Какие еще состоятельные представители старшего поколения? В его понятии речь шла просто о больных телом и душой стариках со вставными челюстями, ходунками и слуховыми аппаратами, окруженных слабым, но всегда узнаваемым запахом мочи. Которые постоянно жаловались, что им надо больше денег и не помешала бы еще одна операция на тазобедренный сустав, имели дырявую как решето память относительно недавних событий и часто забывали портмоне дома. Только слепой и крайне измученный жизнью грабитель мог покуситься на такую добычу.

— Если бы ты знал, насколько ошибаешься, Бекстрём, — сказал его знакомый, подливая собеседнику крепкой русской водки.

— Хорошо, я тебя слушаю. — Бекстрём ополовинил свою рюмку.

— Это вовсе не какие-то обычные пенсионеры, — повторил строитель. — Мы говорим о сотне тысяч граждан старше шестидесяти лет, контролирующих более половины всех ресурсов страны. И они тратят значительную часть своего свободного ото сна времени на переживания о том, что могут стать жертвами преступления. Беспокоятся, что их изобьют, ограбят, обокрадут или просто кто-то поцарапает краску их «мерседесов». А после всех твоих впечатляющих успехов на поприще борьбы с преступностью и выступлений в прессе, ты, Бекстрём, стоишь в самом верху их списка лиц, способных дать им совет по таким вопросам. Ты и представить себе не можешь, насколько популярен среди них. И тебе надо сначала припугнуть их немного, а потом успокоить, подчеркнув важность проживания именно в таком безопасном со всех точек зрения месте. Эту часть, безопасное жилье, я беру на себя. Ты получишь готовый текст и сможешь просто-напросто следовать ему. Я уверяю тебя, Бекстрём, что любая попытка вломиться в такой домик равносильна самоубийству.

— Я тебя услышал, — произнес Бекстрём. — Я тебя услышал…

Одновременно оставалась проблема оплаты, довольно немаловажная для него. Согласно существующим правилам, Бекстрём не мог рассчитывать ни на какое денежное вознаграждение за такую деятельность, а поскольку тратил, по большому счету, все свое свободное время на работу в качестве полицейского, он очень дорожил несколькими часами, остававшимися ему на личную жизнь. Единственное, что работодатель обычно предлагал в качестве компенсации, если кто-то брал на себя подобную обузу, был час свободного времени. Но когда бы он смог использовать его при своем перегруженном рабочем графике?

— Кончай маяться ерундой, Бекстрём, — сказал его знакомый и подмигнул. — Ни о чем подобном и речи нет. Мы поступим, как делали всегда, а относительно практической стороны дела, тебе тоже совершенно не о чем беспокоиться. От тебя требуется лишь короткое вступительное слово на пятнадцать — двадцать минут, которое напишет наш пресс-отдел по моему приказу. А потом еще где-то четверть часа, чтобы отвечать на вопросы. Что ты думаешь об этом?

— Звучит отлично, — сказал Бекстрём, уже видя перед собой коричневый конверт.

— Значит, договорились, — заключил строитель. — А с меня приличный ужин по окончании.

Потом они обменялись рукопожатиями и выпили за успех дела, а месяц спустя время пришло.

9

Встреча состоялась в главном офисе строительной фирмы, расположенном в Сольне по соседству с Национальной ареной, и Бек-стрём почувствовал приятный и одновременно терпкий запах денег, как только вошел в просторное, одетое в мрамор фойе. Публика, примерно около сотни человек, полностью соответствовала описанию, данному ей его нанимателем. Женщины, в кашемировых джемперах и пестрых французских шелковых шалях, с жемчужными бусами на шее, и их мужья, в синих пиджаках, цветастых брюках и ботинках с маленькими кожаными косичками на них, вели себя под стать своим одеяниям. С обязательными поцелуями в щеку, непринужденным щебетанием, сливавшимся в общий гул, и характерным выговором в нос. Притом что все уже какими-то тайными путями обзавелись шампанским, стараясь получить максимальное удовольствие от вроде бы серьезного дела, и с нетерпением ждали возможности приблизиться к накрываемому в данный момент на заднем плане шведскому столу со всевозможными яствами, включая хвосты омара, икру уклейки и паштет из утиной печенки, который должен был стать вознаграждением за их терпение, как только Бекстрём закончит со своей частью. После того как он поможет им увидеть свет истины и, прежде всего, понять значение термина «безопасное жилье» и в результате внести свое имя в списки претендентов на квартиры в новом доме, уже предусмотрительно приготовленные организаторами мероприятия.

«Да, уж это точно не самые обычные пенсионеры», — подумал Бекстрём. И собственно, только двое из них портили общую картину. Две местные легенды, во всяком случае считавшиеся таковыми в здании полиции, где он работал. А также его старые знакомые, косвенно причастные к расследованию убийства, которым он лично занимался несколько лет назад, Марио Гримальди, по прозвищу Крестный отец, и его бывший товарищ по оружию Ролле Столис Столхаммар.

Тот самый Гримальди, кому, согласно ходившим в полицейском участке слухам, тайно принадлежала половина округа, несмотря на его пресловутую нулевую декларацию о доходах, из-за чего он в течение пары десятилетий числился среди приоритетных целей отдела экономических преступлений. И все напрасно, ведь с ним дело обстояло столь просто, что за всю его долгую жизнь макаронника ни разу не наказывали даже мизерным штрафом за неправильную парковку. А уже много лет назад им вообще перестали интересоваться, поскольку, если верить многочисленным медицинским заключениям, он страдал болезнью Альцгеймера, в результате чего допросить его абсолютно не представлялось возможным. При мысли о его нулевых доходах также было совершенно непонятно, что он здесь делает.

Однако недомогание и катастрофическое финансовое положение, похоже, никак не сказывалось на его внешности. Загорелый и одетый с иголочки в черный костюм, белую льняную рубашку и идеально начищенные до блеска ботинки, он выглядел очень солидно и напоминал не самого мелкого босса в мафиозной иерархии.

— Я узнаю тебя, — сказал Крестный отец и ткнул указательным пальцем с отлично сделанным маникюром в грудь главного докладчика вечера. — Подожди, не говори сразу, — добавил он, улыбнулся, обнажив зубы, столь же белые, как и раковина в квартире Бекстрёма, и погрозил ему пальцем. — Ты же Бек, не так ли. Комиссар Эверт Бек. Я обычно смотрю сериал с тобой по телевизору.

«Берегись, чертов макаронник», — мысленно пригрозил Бек-стрём и одарил его злым взглядом из арсенала Клинта Иствуда в фильме «Грязный Гарри».

— Приятно видеть тебя здесь, Бек, — продолжил Крестный отец. — Можно надеяться, что мы станем соседями, ты и я? На первом этаже есть однокомнатная квартира по доступной цене, если ты сейчас…

— Бекстрём здесь, чтобы прочитать доклад, — перебил его Ролле Столхаммар, бывший сыскарь из криминального отдела полиции Стокгольма. Многократный чемпион Швеции по боксу в тяжелом весе, чья физическая сила дала почву для бесчисленных слухов. И родились они явно не на пустом месте, при мысли о тех тысячах злодеев, которых он собственноручно отправил в кутузку за свои сорок лет работы в полиции. Причем о Ролле Столисе Столхаммаре легенды ходили как среди коллег, так и среди преступников.

Сейчас он уже много лет находился на пенсии. Родился и вырос в Сольне, и с самого детства водил дружбу с Марио Гримальди, прибывшим в Швецию вместе с родителями с первой волной иммиграции рабочей силы в пятидесятых, и с тех пор стал его постоянным спутником. Кроме того, он был завсегдатаем скачек в Солтвалле, а поскольку, по слухам, не имел ничего за душой, единственным объяснением его появления здесь было то, что лучший друг, наконец, решил разобраться с этим делом и взять его на службу в качестве прислуги. Несмотря на джинсы, клетчатую фланелевую рубашку и потертую кожаную куртку, отличавшие его от прочей публики.

— Хорошо выглядишь, Ролле. — Бекстрём улыбнулся дружелюбно. — Неужели бросил пить?

— Да получше некоторых. — Легенда посмотрела на Бекстрёма узкими, как бойницы, глазами. — Спасибо за вопрос, и если возникнет желание отработать со мной три раунда, просто намекни. Обещаю, тебе не придется долго мучиться.

«Это же чистое безумие, и крайне опасно для жизни», — подумал Бекстрём и довольствовался кивком, поскольку у него и мысли не возникло позволить Ролле с напоминавшими кувалды кулаками встать на пути между ним и коричневым конвертом, ожидавшим его за углом.

И вот наконец пришло его время. Пресс-атташе фирмы представил Бекстрёма как главного докладчика вечера, и публика приветствовала его долгими, но довольно сдержанными аплодисментами, как ей и полагалось по статусу.

И Бекстрём выполнил свое задание тютелька в тютельку. Сначала в меру напугал их, порассказав разных ужасов из своего богатого личного опыта работы на переднем крае борьбы со злом. Потом успокоил, выплеснув на них поток примеров из того же источника и делясь собственными взглядами о том, как должна выглядеть эффективная борьба с преступностью. А заключительную часть своего выступления он посвятил общей потребности для всех выдающихся членов общества (то есть тех, кто имел все необходимые ресурсы и многие из которых сейчас находились среди публики) самостоятельно защищаться от любых попыток темных личностей нанести им как моральный, так и физический ущерб. В связи с последним он особенно подчеркнул важность безопасного жилья.

— Ни в коем случае нельзя миндальничать со всякой шпаной, — закончил Бекстрём и одарил публику улыбкой в стиле Клинта Иствуда. — Стоит дать им палец, и они отхватят руку целиком, так обстоит дело, — констатировал он, и на сей раз ему аплодировали в почти обычной, свойственной простым людям манере.

Затем последовали вопросы от публики, с которыми Бекстрём разобрался на бис, и, когда он, посчитав свою задачу выполненной, пробирался к выходу, его провожали рукопожатиями, похлопыванием по спине и теплыми словами. Даже старые знакомые, Крестный отец Гримальди и Ролле Столис, выразили свое одобрение. И вместе с ними составлявшая Марио компанию дамочка, которая вполне могла бы познакомиться с его собственной суперсалями, появись у него на горизонте лет тридцать назад. Шикарная блондинка на десять сантиметров выше макаронника и, судя по виду, явно моложе своего кавалера. Но в остальном она ничем не отличалась от прочих дамочек, предпочитавших мужчин старше шестидесяти, владевших всей Швецией.

— Я хотел бы представить тебе мою возлюбленную, Мартин, — сказал Марио и улыбнулся, обнажив белые зубы. — Ты среди фаворитов Клуши. Она обычно смотрит тебя по телевизору.

— Комиссар не думал пойти в политику? — спросила Клуша, обмахиваясь худой загорелой правой рукой, которую украшали бриллианты размером с лесной орех.

— Нет, — ответил Бекстрём. — Мне по горло хватает моей обычной работы.

«Вот, значит, в чем причина, — подумал он и посмотрел на улыбающегося брачного афериста, стоявшего сбоку от него. — Наверное, Клуша и платит за все. Надо намекнуть коллегам из отдела по борьбе с мошенниками».

— Очень жаль, — не унималась Клуша. — Я убеждена, что из комиссара получился бы отличный министр юстиции. — Ей-богу, в такие времена матушке Швеции могут понадобиться все наши лучшие силы. Обещай подумать над этим делом, — добавила она и похлопала его по руке.

— Обещаю, — ответил Бекстрём.

— Ты просто создан для политики, Бекстрём, — согласился Столхаммар и подмигнул ему, одновременно проведя вдоль своего носа правым указательным пальцем. — Достаточно послушать твое выступление пару минут, и понимаешь, что у тебя природный талант. Только крикни, обещаю, я сразу притащусь к избирательной урне. Тогда ты будешь иметь, по крайней мере, один голос. Плюс Клуша. Итого получается два, если я правильно посчитал.

«Парень явно чистый психопат, и кто захочет противоречить такому», — подумал Бекстрём. Он просто кивнул Марио и Ролле и в довершение всего слегка прикоснулся губами к протянутой ему очень холодной правой руке Клуши. По пути к выходу он отклонил очередное предложение ответственного за конференцию присоединиться к компании у шведского стола. Ему срочно требовалось вернуться в полицию Сольны. И когда он вышел на улицу, большой черный лимузин уже ждал его.

— Добро пожаловать, комиссар, — сказал водитель, открыв ему заднюю дверцу.

— Полный успех, Бекстрём, — констатировал строитель, как только он и Бекстрём расположились за тем же самым столом, где сидели месяц назад. — Я только что разговаривал с одним из моих помощников и услышал массу хвалебных слов. Впрочем, другого и не следовало ожидать, — добавил он, призывно подняв свой бокал.

— Спасибо, — ответил Бекстрём, сопровождая слова аналогичным жестом, одновременно другой рукой забирая толстый коричневый конверт из-под своей тарелки и пряча его во внутренний карман пиджака. — Кстати, у меня есть вопрос к тебе, — сказал он, поскольку вспомнил о Марио и Ролле.

— Я внимательно тебя слушаю, — ответил его собеседник.

— Я столкнулся там со старым знакомым, Марио Гримальди, явно одним из кандидатов на твое безопасное жилье.

— Крестный отец, — кивнул строитель со слабой улыбкой. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, но если посмотришь в компьютер у себя на работе, то наверняка узнаешь, что на сегодняшний день Гримальди просто старая развалина и уже выжил из ума.

— Примерно так, — подтвердил Бекстрём. — А как все обстоит на самом деле?

— Совсем наоборот, — ответил строитель, крутя в руке свой бокал. — Кроме того, он оказывал мне те или иные услуги все годы. Из тех, от каких и ты не отказался бы.

— Марио был в компании моего бывшего коллеги по имени Ролле Столхаммар, который всегда таскается с ним. Что ты знаешь о нем?

— Никогда не слышал это имя, — пожал плечами строитель. — Бывший полицейский, ты говоришь? Марио знает всех, и само собой кое-кого из твоих коллег.

— Бог с ним, — с деланым равнодушием пожал плечами Бек-стрём.

«Черт с ним, хотя интересно, о каких других коллегах идет речь», — подумал он.

Когда Бекстрём несколько часов спустя лег в постель, он открыл свой коричневый конверт и пересчитал его содержимое.

— Стать министром юстиции не каждому по карману. — Он покачал головой и сунул конверт под подушку. А потом заснул и спал крепко, без сновидений, пока его не разбудил дождь, забарабанивший по окну спальни.

10

Фелиции Петтерссон было двадцать восемь лет. Пять из них она проработала в полиции и до сих пор трудилась бы в службе правопорядка, не повреди связки во время игры во флорбол несколько месяцев назад. Травма не прошла для нее бесследно и в конечном счете помешала выполнять привычные обязанности. В результате она оказалась на ресепшн в здании полиции и успела просидеть там целый месяц, пока Бекстрём не обратил на нее внимание. Кроме того, в пятницу утром, когда он пребывал в самом радужном настроении, поскольку находился на пути на Кунгсхольмен, где его ждала важная встреча.

— Что, черт возьми, ты здесь делаешь? — удивленно спросил Бекстрём, а неделю спустя Фелицию перевели в его собственный отдел расследования тяжких преступлений.

* * *

Бекстрём питал к ней определенную слабость, хотя вроде бы не должен был этого делать, если принять во внимание ее происхождение и слухи, которые злые языки распространяли о ней среди коллег. Фелиция ведь родилась в Бразилии, первый год своей жизни провела в детском доме в Сан-Паулу, а потом ее усыновила шведская чета, где и муж, и жена трудились в полиции, проживавшая на островах Меларёарна близ Стокгольма.

Несколько лет назад Фелиция приобрела первый опыт работы в криминальном отделе Сольны, когда помогала Бекстрёму расследовать двойное убийство. И тогда заслужила одобрение с его стороны, поскольку в отличие от всех ее недалеких коллег понимала, что он имеет в виду, и всегда четко выполняла его указания. Пусть даже по глубокому убеждению Бекстрёма настоящим полицейским мог быть только настоящий мужчина, в то время как настоящие женщины предназначались для значительно более приятных дел, о сути которых у него хватало ума вслух не распространяться.

После понедельничной встречи непосредственный шеф Фелиции Анника Карлссон решила, что им надо вместе еще раз допросить Фриду Фриденсдаль и выяснить, не сможет ли она опознать мужчину, вторгшегося в ее квартиру и угрожавшего ей.

Поэтому остаток дня Фелиция потратила на то, чтобы с помощью составленного потерпевшей описания отобрать возможных кандидатов на роль преступника. Не самое интересное задание, и, когда она закончила, в ее компьютер было загружено более сотни фотографий мужчин из стокгольмского региона, которые, согласно данным полицейского регистра, вполне могли сделать то, что искомый ими субъект совершил в отношении их жертвы преступления.

А тем временем Анника Карлссон переговорила с абсолютно ненастроенной на сотрудничество Фридой Фриденсдаль, и ей стоило немало усилий убедить последнюю согласиться на новую встречу.

Они договорились встретиться в девять часов следующим утром при условии, что все произойдет у нее в офисе и не займет более получаса.

11

— Что ты думаешь об этом? — спросила Фелиция, когда во вторник утром они с Анникой Карлссон сидели в служебном автомобиле.

— Она чувствует себя не лучшим образом, — ответила Анника. — По-настоящему плохо. Поэтому нам остается только надеяться на лучшее. И постараться вытянуть из ситуации по возможности больше, ну ты понимаешь, — добавила она, кивнула своей молодой коллеге, улыбнулась и толкнула ее в бок.

— Давай я буду показывать фотографии, а ты станешь контролировать ее реакцию, — предложила Фелиция.

— Как раз так я и планировала, — согласилась с ней Анника. — Если мне повезет, я успею прочесть все по ее глазам, прежде чем она покачает головой.

Четверть часа спустя они переступили порог рабочего офиса Фриды Фриденсдаль, и Анника Карлссон, побывавшая там однажды ранее, заметила, что сотруднице на ресепшн сейчас составлял компанию охранник, который кивнул им, когда они входили внутрь.

— Мы из полиции, — сказала Анника Карлссон и показала свое удостоверение. — Нам надо встретиться с Фридой.

— Она ждет вас.

Девушка на ресепшн также кивнула и улыбнулась им.

— По коридору налево, третья дверь, — добавила она и показала в нужном направлении. — Могу предложить вам кофе и воду.

— Спасибо, — ответила Анника Карлссон.

Никто из них не захотел ни кофе, ни воды. И меньше всех жертва преступления. Она покачала головой на предложение Анники.

— Нет, моя цель как можно быстрее покончить с этим, чтобы снова жить спокойно, — сказала она.

— О’кей. — Анника ободряюще похлопала ее по руке. — Мы разберемся во всем, — добавила она.

Затем они уселись за стол для совещаний. Фелиция перед своим ноутбуком, жертва преступления сбоку от нее, так близко, что она могла слышать ее дыхание и чувствовать страх, излучаемый ее телом. Анника Карлссон расположилась сбоку от стола, откуда ей было хорошо видно выражение глаз Фриды и фотографию, на которую та смотрела.

«И как мне описать тебя? — подумала Фелиция. — Средних лет, заурядная, как с точки зрения внешности, так и одежды. Впрочем, не сейчас, когда перед собой видишь женщину, в любой момент способную потерять контроль над собой».

— Хорошо, — сказала она, — тогда мы начинаем. Старайся смотреть как можно внимательнее. Нам некуда спешить, и достаточно только покачать головой, если захочешь, чтобы я перешла к следующему фото. Если же узнаешь кого-нибудь или возникнет желание рассмотреть его подробнее, просто скажи об этом.

— Хорошо, — ответила Фрида, прижав левую руку тыльной стороной к губам.

На первые фотографии она реагировала очень быстро, практически сразу же качая головой, но чем больше снимков Фелиция выводила на экран, тем труднее жертве преступления было смотреть на них.

«Как, черт возьми, она справится со всеми ста двадцатью?» — подумала Анника Карлссон, и в то самое мгновение увидела вожделенную реакцию в глазах защитницы животных. Кроме того, та сама подтвердила ее догадку.

— Это он! — воскликнула Фрида Фриденсдаль и закрыла лицо руками. — Боже, уберите его. — Я прошу, уберите его! — закричала она, резко поднялась, повернулась спиной к компьютеру и внезапно зарыдала так, что затряслись спина и плечи.

— Номер 25, — сказала Анника Карлссон, а поскольку она не даром получала зарплату, ей не понадобилась помощь Фелиции, чтобы узнать человека на фотографии. — Ангел Гарсия Гомез, — констатировала она и подумала: «Будь это лотерея, более счастливого жребия трудно было бы пожелать».

Фелиция тоже узнала его. Не потому что видела когда-то вживую, а в силу проделанной предыдущим вечером работы и благодаря своей отличной памяти.

Ангел Гарсия Гомез, припомнила Фелиция. Сын иммигрантов, чья мать-чилийка приехала сюда как политическая беженка в начале семидесятых, отец неизвестен. Гомезу тридцати пяти лет от роду, и в кругах, где проводит время, он известен как Эль Локо, Псих. Почему парня так называют, она задумалась еще когда скачивала его данные в свой компьютер, поскольку ни в одном из регистров не нашлось вразумительного ответа на этот вопрос. Вдобавок он отлично выглядел, даже едва заметно улыбался в объектив полицейской камеры, когда его снимали. И по сравнению с прочей компанией прегрешения Гомеза перед законом были не так уж и велики — почти никакие обвинения против него не удалось доказать.

На все у них ушло полчаса, потребовалось также некоторое количество бумажных носовых платков, сестринское участие и слова утешения, чтобы хоть как-то успокоить их пострадавшую. А справившись с этой задачей, они поняли, что их расследование фактически закончилось.

Фрида Фриденсдаль несколько раз глубоко вздохнула. Потом посмотрела на Аннику Карлссон, прямо ей в глаза, и кивнула с целью подчеркнуть важность того, что она собиралась сказать.

— Я хочу забрать заявление, — выдавила она. — И не хочу больше иметь никакого отношения к этому делу. Главное, чтобы меня оставили в покое.

— Тебе нечего бояться, — заверила Анника Карлссон. Она села перед ней на корточки и взяла ее за руки, стараясь успокоить, как маленького ребенка.

— Мне наплевать на вас. Я хочу только покоя. И не собираюсь больше ни секунды участвовать во всем этом. Я уже разговаривала с адвокатом. По его словам, вы не можете заставить меня действовать против моей воли.

И она снова заплакала. Сломленная, громко всхлипывая и одновременно мотая головой, как делает тот, кто уже принял решение.

12

Примерно в то время, когда его сотрудницы Карлссон и Петтерссон пытались внушить мужества их жертве преступления, Бекстрём прибыл в свой офис после восьми часов здорового сна и обильного завтрака. Даже таксист, который привез его на работу, постарался ничем не испортить ему настроение. Не произнес ни слова за всю поездку. И открыл рот, только когда остановил машину перед зданием полиции в Сольне и Бекстрём стал копаться в карманах в поисках денег, чтобы расплатиться за проезд.

— Ты ведь комиссар Бекстрём, не так ли? Ты же разобрался с чертовыми иранцами? Я прав?

— А ты сам-то кто такой? — спросил Бекстрём.

«Судя по акценту и внешнему виду, типичный араб, — подумал он. — И если этот парень сейчас задумал какую-то гадость, пожалуй, стоит позволить ему понюхать малыша Зигге».

— Я из Ирака, поэтому данная поездка мой подарок комиссару, — ответил таксист, широко улыбнулся, отсалютовал Бекстрёму сжатым кулаком и уехал восвояси.

Вторники в любом случае лучше понедельников, подумал Бек-стрём, когда включил красную лампу у себя над дверью и сел за свой письменный стол с чашкой свежезаваренного кофе в руке. Кроме того, ему срочно требовалось позаботиться об одном деле, иначе он рисковал обедом, который уже в мечтах видел перед собой.

Поэтому он сразу позвонил шефу отдела по защите животных комиссару Луве Линстрёму. Судя по имени и сфере деятельности, ничем не отличавшемуся от всех других, кто, независимо от пола, подрывали доверие к полиции и порождали сомнения относительно ее способности выполнить возлагаемую на нее святую задачу.

— Бекстрём, — буркнул комиссар, поскольку этого вполне хватало, когда речь шла о самом известном и уважаемом полицейском страны.

— Рад слышать тебя, Бекстрём. — Линдстрём, судя по голосу, и в самом деле искренне обрадовался звонку. — Я понимаю, почему ты звонишь. Чем я могу помочь тебе? Мои коллеги действительно попали в ужасную историю.

— Да нет, — возразил Бекстрём. — Скорее вопрос состоит в том, что я могу для тебя сделать.

— О чем ты?

— Я постараюсь вкратце объяснить тебе суть дела.

«От радостных ноток в его голосе не осталось и следа», — подумал Бекстрём.

Для начала он описал их преступника. Пожилую одинокую женщину, уже неспособную адекватно оценивать ситуацию и одной ногой стоявшую в могиле, а затем рассказал, как оба коллеги Линдстрёма и две их помощницы из правления лена выполняли свое задание.

— Четыре человека, каждый из которых в два с лишним раза моложе, чем она, орали и колотили по ее двери. Все без униформы, все в гражданском, и никто даже не попробовал показать ей обычное полицейское удостоверение. Пожалуй, ничего странного, что она принимает их за грабителей, пытающихся проникнуть к ней в квартиру. Как еще она должна была воспринимать происходящее?

— Но подожди, подожди. Разумеется, они предъявили документы. Обозначили себя как полицейских. Это же вполне естественно.

— Вот как, — хмыкнул Бекстрём. — Откуда тебе это известно?

— Ты можешь подождать секунду, — ответил явно сбитый с толку Линдстрём.

— Конечно, — милостиво согласился Бекстрём.

— Извини за задержку, — сказал Линдстрём пять минут спустя. — Сейчас я разговаривал с обоими коллегами, побывавшими там, и они оба убеждают меня, что предъявили удостоверения. Поэтому, если госпожа Линдерот заявляет обратное, боюсь, она врет.

— Вот как, — не сдавался Бекстрём. — Расскажи, как они это сделали. Как показывали документы.

По словам коллеги Линдстрёма, Томаса Боргстрёма, тот держал свое удостоверение перед глазком ее двери и одновременно четко и спокойно объяснил, что они из полиции, и сказал, по какому делу пришли. Другой коллега, Клаес Бодстрём, подтверждает, что именно так все и происходило.

— Через дверной глазок? Боргстрём показал свое удостоверение через глазок в двери госпожи Линдерот? И коллега Бодстрём один в один подтверждает его рассказ?

— Да, ты же знаешь такой стандарт сегодня во всех новых домах. А ее дом построили всего несколько лет назад.

— Тогда боюсь, здесь у нас проблема, — сказал Бекстрём.

— Проблема? Что ты имеешь в виду?

— У госпожи Линдерот нет никакого глазка в двери, функционирующего, во всяком случае. У всех других в доме они, конечно, есть, но не у нее. Когда квартирное товарищество собиралось установить новый, пожилая дама отказалась и, когда они не захотели по ее просьбе убрать его совсем, попросила их оставить старый, неисправный. Не хотела, чтобы кто-то заглядывал к ней в квартиру. Как я уже говорил, у нее начинает ехать крыша, как часто бывает со старыми людьми.

— Вот как. И ты был там? На месте, значит?

— Ну, к сожалению, так все и есть, — констатировал Бекстрём, не вдаваясь в детали. — Вдобавок у нас имеется свидетель. Женщина, живущая на том же этаже, лицезрела всю вашу так называемую операцию и по какой-то причине описывает ее точно как и госпожа Линдерот.

— Слово против слова, ты хочешь сказать? Фактически это ведь ты говоришь. Слово против слова.

— Я сожалею, — продолжал Бекстрём. — В данном случае на самом деле все не так просто. Не предвосхищая возможное расследование в отношении твоих коллег по причине должностного преступления, я должен констатировать, что здесь все обстоит значительно хуже. По-настоящему плохо, если ты сейчас понимаешь, что я имею в виду. Я говорил, кстати, что звоню с моего мобильного. Неплохая вещица, у него есть фотокамера и микрофон с магнитофоном, если ты понимаешь, о чем я говорю.

«Тебе будет над чем поломать голову, дурачок», — подумал он.

— Да, я тебя услышал, но…

— У меня есть два предложения, — перебил его Бекстрём. «Прежде чем ты реально навалишь в штаны».

— Да, я слушаю, я тебя слушаю.

— Проще всего было бы, если бы я вызвал сюда твоих коллег и двух других, чтобы мы смогли допросить их.

— Да, но ведь это, наверное, все-таки не понадобится?

— Надо надеяться, что нет. Поскольку я собирался отправить все в архив в виду отсутствия состава преступления, и, если тебе интересно, это касается всего вместе. Твоих коллег, дамочек из правления лена, нашей свидетельницы и также старой госпожи Линдерот.

«Из тех, кого сломать раз плюнуть», — подумал Бекстрём, закончив разговор, и в то самое мгновение, когда сунул руку в карман, чтобы достать ключ, открыть заветный ящик письменного стола и плеснуть себе несколько вполне заслуженных капель, в дверь постучали. Явно без особого стеснения, судя по звуку, кулаком, и слава богу, что он не успел вставить замок, поскольку тогда его дверь наверняка бы выбили.

— Садись, пожалуйста, Анника. — Бекстрём показал на стул для посетителей.

— Черт! — воскликнула Анника Карлссон и всплеснула руками. — Черт, черт, черт!

— Рассказывай, — приказал Бекстрём, пусть он уже просчитал, что произошло с их потерпевшей Фридой Фриденсдаль и с тем заявлением, которое, безусловно, повлекло бы за собой реальный приговор за угрозу насилием, если бы она сейчас осмелилась дойти до суда.

13

— Наша потерпевшая совсем пала духом, — вздохнула Анника Карлссон и обреченно пожала плечами. — Хотя прежде, чем сдаться, она успела показать его. Ну а потом все пошло наперекосяк.

— И кто же он? — спросил Бекстрём.

— Ангел Гарсия Гомез.

«Вот так номер, — подумал Бекстрём, — Псих, а при мысли о связи со старой госпожой Линдерот, Элизабет, как он ее называл, это выглядит просто невероятно».

— Насколько она уверена?

— Никакого сомнения, видел бы ты, как она среагировала, увидев его фотографию. Ты бы сразу ей поверил.

«Ангел Гарсия Гомез, — подумал Бекстрём. — Такого уж точно не пригласишь к себе на чашку чая».

— Но сейчас она больше не хочет участвовать в расследовании?

— Отказалась в самой категоричной форме, и кроме того, недавно позвонил ее адвокат и потребовал немедленно свернуть расследование.

— Ну нет, — повысил голос Бекстрём. — Не ему принимать такие решения.

— Так что мы сейчас делаем?

— Выясняем, какая связь между нашей пожилой дамой и таким типом, как Гарсия Гомез.

— Да, но я пока ничего не нашла, — вздохнула Анника Карлссон. — Это совершенно непонятно.

— Однако в этом и заключается прелесть нашей профессии, — наставительно произнес Бекстрём.

— Проще всего было бы спросить госпожу Линдерот.

— Нет, — возразил Бекстрём и покачал головой. — Сначала нам надо все выяснить самим. Потом мы, пожалуй, сможем ее спросить. Ты разговаривала с коллегой Алекссоном? Это же его мать знает старуху?

— Ну, я только что переговорила с ним. Он понятия не имеет. Столь же удивлен, как ты и я.

— Странно, — сказал Бекстрём. «Это же, черт побери, просто непостижимо».

— О’кей, а как дела с моими заявлениями? — поинтересовалась Анника Карлссон и кивнула в направлении пластиковой папки, лежавшей на письменном столе Бекстрёма.

— Считай, все уже в архиве, о них можно забыть, — ответил Бекстрём. — Обычное недоразумение. Подобное случается. А что ты подумала?

— А ты не так уж и плох, Бекстрём, — сказала Анника Карлссон, улыбнулась и поднялась.

«Они просто с ума сходят по мне, — подумал Бекстрём, когда она исчезла за дверью. — Самое время пообедать».

Но в это время очередной идиот постучал в его дверь.

— Входи! — крикнул Бекстрём.

14

Несмотря на то что Бекстрём достойно пообедал и сумел восстановить упавший до опасной черты баланс жидкости в организме и обеспечить нормальное содержание сахара в крови, он чувствовал себя настолько погано, что даже не нашел в себе силы набрать на телефоне очередную причину отлучки с работы и смыться домой ради нескольких часов живительного сна.

«Какой ужасной жизнью мы, люди, живем», — подумал он, когда вернулся к себе в офис, к своим постоянно нуждавшимся в совете и помощи сотрудникам, которые все время висели на ручке его двери. Даже всякая шпана, казалось, стала абсолютно неуправляемой и закончила способствовать работе по профилактике преступлений, с регулярными промежутками наводя порядок в кругах себе подобных. Прошло уже полгода с той поры, когда он блестяще раскрыл настоящее убийство, и что он получил взамен? Чокнутая старая дама вовремя не покормила своего кролика, и обычный педик попытался забить насмерть другого такого же придурка каталогом произведений искусства. Плюс третий день шел дождь, и он явно забыл отключить свой телефон, поскольку кто-то позвонил ему.

— Бекстрём, — сказал комиссар.

«Старушка Швеция катится прямой дорогой в пропасть», — подумал он.

— Привет, шеф, надеюсь, не помешала, — сказала Фелиция Петтерссон. — У шефа есть пять минут?

— Конечно, — ответил Бекстрём. — При условии, что ты захватишь с собой двойной кофе с молоком.

«Такого же цвета, как сама», — подумал он.

— Yes, boss. Coming right up[3], — отчеканила Фелиция.

«Как, черт побери, ей удается говорить таким образом, — подумал он. — Да она же из Бразилии, и наверняка это у нее в крови».

Фелиция не хотела ничего особенного. В любом случае ничего, имевшего отношения к работе. Пришла главным образом поблагодарить.

— Я разговаривала с Анникой, — сказала она. — Я слышала, шеф отправил в архив идиотские заявления против бедной старой госпожи Линдерот.

— Есть такое дело, — ответил Бекстрём.

«Она очень даже ничего, — подумал он. — Хотя слишком загорелая на мой вкус».

— Печальная история с госпожой Линдерот напомнила мне о моем старом дедушке. Он тоже обожает животных, хотя у него проблемы с головой. У шефа найдутся пять минут?

— Конечно, — милостиво разрешил Бекстрём.

«Интересно, что натворил чертов старикан? Наверняка, случайно спустил щенка в унитаз, — подумал он, — когда попытался подтереть ему задницу».

В этой истории имелась масса многообещающих возможностей, и Бекстрём сразу почувствовал себя чуточку бодрее.

Уже несколько лет дед Фелиции находился в доме престарелых на островах Меларёарна. Она обычно навещала его пару раз в неделю, но в последний год он, к сожалению, становился все более и более грустным.

— Да уж, ему ведь нелегко, — вздохнул Бекстрём.

— И вот пару месяцев назад он стал совсем другим человеком. Веселым и бодрым. Точно таким, как раньше. Сейчас, когда мы встречаемся, он даже вспоминает, как меня зовут.

— Забавно, — буркнул Бекстрём. — Как такое возможно?

— Дед стал совсем новым человеком, после того как в богадельне, где он живет, завели собаку-терапевта.

«Собаку-терапевта? О чем, черт возьми, она говорит?» — подумал он и в то же мгновение представил себе большого дружелюбно виляющего хвостом сенбернара с бочонком коньяка на ошейнике.

Пару месяцев назад персонал приобрел пса для находившихся в интернате стариков. В меру крупного, с мягкой шерстью, и он бегал по отделению, в то время как тамошние обитатели ласкали и трепали его за шею.

— Это просто фантастика, — сказала Фелиция Петтерссон. — Когда я была там в воскресенье, он запрыгнул в кровать деда и просто лежал в ней, в то время как мой дедушка гладил его. Видел бы шеф, как выглядел старик. Он радовался как ребенок. Это просто фантастика.

«Боже праведный, — подумал Бекстрём. — Она пытается раньше срока лишить меня жизни». Когда придет время, он собирался разобраться с этим делом сам, последний раз переговорив с малышом Зигге. А не искать помощи у какой-то псины, которая пачкала бы шерстью его шелковую пижаму и пускала слюни ему в лицо, когда он лежал бы при смерти не в состоянии защититься.

— Выглядит просто фантастически, — сказал Бекстрём.

— Именно тогда я и подумала о старой госпоже Линдерот, — продолжила Фелиция. — Когда мы проверяли сведения о ней, я обнаружила, что она проходит амбулаторное лечение в специальной клинике для пациентов с болезнью Альцгеймера в ранней стадии. Это частное заведение, и оно находится здесь, в Сольне, но у них там, по-видимому, нет никаких животных. Просто я позвонила и проверила. И тогда подумала, что мне, пожалуй, стоит позвонить им снова и предложить купить какую-то живность. Собаку, наверное, или кошку, пара кроликов наверняка сработала бы. При мысли о госпоже Линдерот и других стариках, которые ходят туда. Вдобавок ей самой не пришлось бы нести ответственность за них.

«Что, черт возьми, происходит? — подумал Бекстрём. — Мне казалось, я работаю в полиции. Неужели я ошибся адресом и попал в приемную к ветеринару. Черная курица явно совсем чокнулась».

— Знаешь что, Фелиция? — Бекстрём улыбнулся ей дружелюбно и на всякий случай посмотрел на часы. — Идея просто фантастическая. Как я уже говорил.

— Спасибо шеф, — сказала Фелиция. — Спасибо, я знала, шеф поймет, что я имею в виду.

Как только она закрыла дверь за собой, Бекстрём вскочил из-за стола, надел плащ и исчез. В самое время, наверное, поскольку Росита Андерссон-Трюгг уже на всех парах двигалась к его кабинету.

— Бекстрём, я должна поговорить с тобой! Ты же обещал.

— Завтра! — крикнул он на бегу. — Все завтра, — повторил он, покачал головой и отмахнулся от нее.

Когда он вышел на улицу, ему удалось сразу же поймать проезжавшее мимо такси.

— Куда едем? — спросил водитель и включил счетчик.

— Потом разберемся, пока просто уезжай отсюда, — распорядился Бекстрём и покачал головой. «Что происходит в старой доброй Швеции? Куда мы катимся!»

15

В среду 29 мая комиссару Эверту Бекстрёму удалось не появляться на работе почти целый день. Это в свою очередь стало результатом хорошо продуманных и тщательно спланированных действий, когда уже предыдущим вечером комиссар с помощью своего мобильника активировал у себя в рабочем телефоне сообщение «работаю на дому» до одиннадцати утра, а потом «конференция в Главном полицейском управлении», которое начинало действовать с часа дня. По большому счету, ему требовалось только на короткое время появиться у себя в офисе, а взамен он получал все время на свете, чтобы хорошенько выспаться, не спеша пообедать и отдыхать всю вторую половину дня. Если бы не Росита Андерссон-Трюгг, явно простоявшая в ожидании его все утро и чуть ли не сбившая его с ног, когда протискивалась к нему в кабинет, стоило ему открыть дверь в него.

И вот теперь она сидела на стуле для посетителей. С влажными глазами, седоволосая, худая, с грустной миной.

— Я слушаю, Росита, — сказал Бекстрём и кивнул ободряюще. — Насколько я понимаю, ты уж точно не с ерундой пришла ко мне.

Инспектор Росита Андерссон-Трюгг пришла выразить свое недовольство тем, как Бекстрём руководил работой отдела, и на всякий случай принесла с собой бумаги с пометками, которые собиралась использовать в подтверждение своих слов.

Во-первых, ей очень не понравилось презрительное отношение к коллегам из отдела по защите животных и важности возложенной на них задачи, по ее мнению продемонстрированное Бекстрёмом на совещании в понедельник. В этой связи она, воспользовавшись случаем, также хотела объяснить собственную позицию. Полиция уделяла слишком много внимания людям и их так называемым проблемам, что в свою очередь не лучшим образом отражалось на прочих живых существах, которым постоянно, всем вместе и по отдельности, приходилось терпеть невыносимые страдания.

— Я слушаю, слушаю, — сказал Бекстрём, кивнул ей ободряюще, дружелюбно улыбнулся и призывно махнул правой рукой. — Продолжай, пожалуйста.

«Главное ошарашить ее, а это не так трудно», — подумал он.

Росита Андерссон-Трюгг сначала удивленно посмотрела на него, но потом сделала глубокий вдох и продолжила.

Во-вторых, действия коллег, направленные на реализацию решения правления лена, по ее мнению, были вполне обоснованными. Госпожа Линдерот плохо обращалась со зверюшками. В отличие от своего шефа Росита также внимательно просмотрела материалы, подвигнувшие чиновников вынести свой вердикт, и прочитала все шесть заявлений, которые свидетельница и заявительница Фрида Фриденсдаль отправила в полицию и в органы местного самоуправления за последний год. Помимо всего прочего она обратила внимание на ужасную историю о том, как кролика пожилой дамы чуть не порвала такса, живущая в том же доме. И только вмешательство хозяйки собаки спасло его от смерти.

— Я услышал тебя, — сказал Бекстрём и сочувственно покачал головой. — Ужасно, просто ужасно.

— Ага, конечно, хотя я на самом деле не понимаю…

— Да будет тебе известно, я разделяю твое мнение, — перебил ее Бекстрём и кивнул в подтверждение своих слов. — Так, значит, такса Фриденсдаль чуть не погубила крольчонка, ты это имеешь в виду?

— Нет, вовсе нет. У Фриденсдаль нет никакой таксы. Именно поэтому она покинула «Друзей животных», в знак протеста против их почти болезненного интереса к котам, собакам, лошадям и прочим четвероногим существам, которые только и существуют для услады своих хозяев и хозяек и обеспечения их странных потребностей. Именно поэтому она и несколько других членов данной организации основали движение «Защитим братьев наших меньших».

— Приятно слышать. — Бекстрём с облегчением вздохнул. — Приятно слышать. А я почему-то решил, что это была такса Фриденсдаль.

— Я не понимаю…

— Я целиком и полностью разделяю ее позицию, в чем ты, надеюсь, не сомневаешься, — сказал Бекстрём. — В детстве я, конечно, рос вместе с собаками и кошками, но как только переехал из дома и у меня самого появились домашние животные, тогда совсем другие стали ближе моему сердцу.

— И какие же именно? — Росита Андерссон-Трюгг с недоверием уставилась на него.

— Самые разные, — признался Бекстрём. — Кого у меня только не было за все годы. Золотая рыбка по имени Эгон, например. Забавный маленький плутишка. Как он шустро плавал! А сейчас у меня живет попугай, его зовут Исаак. Мы можем сидеть все выходные и разговаривать, он и я. Да-а, у меня перебывало много маленьких друзей за все годы. И еще, кстати, есть восточный палочник тоже.

— Восточный палочник?

— Да, насекомое, такое странное существо. Я назвал его Занозой. Что ты думаешь об этом?

— Занозой?

— Да, — подтвердил Бекстрём. — Занозой. Знаешь, я убежден, что он понимает меня, когда я разговариваю с ним. Мне кажется, он реагирует, стоит мне назвать его Занозой. У меня есть привычка ставить его на стол, когда я завтракаю по утрам. Он, знаешь ли, живет в маленьком стеклянном сосуде. В общем, мы делим втроем квартиру: Исаак, Заноза и я.

Росита Андерссон-Трюгг сидела молча почти минуту. Затем всплеснула руками, откашлялась несколько раз с целью перевести дыхание, прежде чем снова смогла говорить.

— Знаешь, Бекстрём, у меня и мысли не возникает, что ты сидишь здесь и врешь мне прямо в глаза. Просто это абсолютно не вяжется с тем, что ты говорил на встрече позавчера.

— О чем это ты? — спросил Бекстрём с невинной миной.

— Ну, если я правильно помню, ты назвал заявительницу, Фриду Фриденсдаль, чокнутой на встрече в понедельник.

— Да, но это чистое недоразумение, — нахмурился Бекстрём. — У меня просто создалось неправильное мнение о ее обществе. «Защитим наших братьев меньших». Мне пришло в голову, что она забросила защиту животных, а взамен принялась заботиться о чертовых малолетках. Поэтому и ушла из «Друзей животных», а вовсе не из-за их слишком трепетного отношения к котам и собакам.

— О ком ты? Какие еще чертовы малолетки?

— Ну, обычные сорванцы, которые пачкают краской из баллончиков вагоны в метро и отрывают ноги у всяких жучков. Ты понимаешь, что я имею в виду?

Совершенно очевидно, у Роситы с пониманием возникла проблема. Она ошарашенно смотрела на него, и стоило ему еще чуть-чуть продолжить в том же духе, как он стал бы свидетелем чуда. Впервые в человеческой истории смог бы наблюдать, как глаза вывалились из глазниц исключительно от удивления.

— Послушай меня. — Бекстрём поднял руку в попытке остановить поток эмоций, который она собиралась выплеснуть на него, и дать ей время взять себя в руки. — Ты же знаешь Кайсу? Нашу Кайсу с крысой.

— Да, мы пользователи одной социальной сети — «Женщины полицейские за животных».

— Можно поверить в это. Я всегда просто восхищался Кайсой. Могу даже утверждать, что, когда она создала наш новый отдел по защите животных, это стало самой значительной реформой в истории шведской полиции.

— Ага, вот как. Ну, в данном вопросе я целиком и полностью согласна с тобой.

— Да конечно. И кроме того, у нашей дорогой Кайсы есть один интерес, который я разделяю. Наверняка и ты тоже. Ну, ты же, разумеется, знаешь о ее огромной любви к крысам?

Росита Андерссон-Трюгг довольствовалась лишь кивком.

— У меня та же история, — сообщил Бекстрём, откинулся на спинку стула и воздел руки к потолку, точно хотел обнять весь мир.

— Я любил крыс всю мою жизнь, — продолжал он. — Их и мышей. Всех подряд, больших и маленьких, а еще японских голых крыс, совсем без меха, как тебе наверняка известно. Не говоря уже о мышах, лесных, землеройках, танцующих и обычных домашних, конечно. — Бекстрём опустил руки и широко улыбнулся своей посетительнице. — Так обстоит дело, — продолжил он с нажимом и, положив ладони на колено, энергично кивнул. — Сейчас, раз уж ты все равно здесь, есть еще одно дело, над которым я давно думал. Как тебе наверняка известно, у нас в Вестерорте собираются учредить новую должность полицейского по защите животных. Ему вдобавок придется тесно сотрудничать с коллегами из аналогичного отдела городской администрации и постоянно поддерживать с ними связь. И знаешь, Росита, мне кажется, это место прямо создано для тебя.

— Здорово, что ты говоришь так, Бекстрём. Я собиралась просить о нем.

— Тогда я при первой же возможности переговорю с нашим руководством. Обещаю, будь уверена.

— Спасибо, Бекстрём. Спасибо. Мне надо попросить у тебя прощения. Я неправильно тебя поняла…

— Забудь, забудь об этом, — отмахнулся Бекстрём. — Анна Хольт, конечно, непростой человек, но она прислушивается ко мне, не сомневайся. Недавно она даже рассказала мне, что подумывает завести кота. Ее мужчина работает в Государственной комиссии по расследованию убийств, и ей часто приходится сидеть дома одной. И просто-напросто нужна компания.

— И какой совет ты ей дал?

— Отговорил, естественно. Ты же понимаешь? Как кошки относятся к крысам и мышам?

— Спасибо, Бекстрём, сердечное спасибо. — Росита Андерссон-Трюгг кивнула и посмотрела на него блестящими от слез умиления глазами.

Как только главная чокнутая его отдела удалилась, Бекстрём позвонил своему боссу Анне Хольт и попросил ее о встрече.

— В чем дело? — спросила Хольт.

— Это не телефонный разговор, — ответил Бекстрём. — Речь идет о важнейшем, практически решающем для работы моего отдела вопросе.

— Ну хорошо, тогда увидимся через пять минут. У тебя будет десять минут.

— Речь идет о должности полицейского по защите животных здесь, в Вестерорте, — сказал Бекстрём, как только переступил порог кабинета Анны Хольт. Он не хотел напрасно тратить время, помня об ожидавшем его обеде.

— Тихий ужас, — сказала Хольт всем своим видом подтверждая, что именно так она и считает. — Я, как и ты, тоже абсолютно не в восторге, но решение уже принято на уровне лена, высшим полицейским руководством, и совершенно независимо от моего мнения…

— Что ты думаешь о коллеге Андерссон-Трюгг, — перебил ее Бекстрём.

— Значит, без нее ты в состоянии обойтись, — констатировала Хольт со слабой улыбкой.

— Да, — подтвердил Бекстрём.

— Так и поступим, — сказала Хольт. — Я сама подумывала об этом. У тебя есть положительные стороны, Бекстрём.

16

В четверг 30 мая дождь наконец закончился. Порой из-за облаков даже выглядывало неяркое солнце. Там на небе, кроме того, якобы находился целый город, во всяком случае так Бек-стрёма учили в детстве, когда он ходил в воскресную школу. Но город этот слишком высоко, поэтому и невидим для человеческого глаза. Так рассказывала ему учительница.

День начался зловеще (он едва успел сесть за свой письменный стол, как ожил его телефон), но стоило ему услышать, кто звонит, ситуация сразу изменилась. Кардинально и в лучшую сторону, и это воспринялось как знак того, что проблемы недели подошли к концу. Ведь покой Бекстрёма осмелилась нарушить его новоиспеченная сотрудница, инспектор Йенни Рогерссон, которой понадобилась помощь шефа в связи с расследованием таинственного избиения на парковочной площадке перед дворцом Дроттнингхольм.

— Я чувствую, что мне необходим хороший совет, — сказала она. — Поэтому, если бы шеф смог уделить мне пять минут, моя благодарность не знала бы границ.

— Естественно, Йенни, — с жаром поддержал Бекстрём. — Моя дверь всегда для тебя открыта, ты же знаешь.

«Не только дверь», — подумал он, когда положил трубку и на всякий случай проверил, не забыл ли застегнуть ширинку.

Уже больше месяца назад у Бекстрёма состоялся разговор с его бывшим сослуживцем и коллегой инспектором Яном Рогерссоном из комиссии по расследованию убийств Государственной криминальной полиции, собственно позвонившим из-за своей дочери. До Рогерссона дошли разговоры о вакансии в отделе тяжких преступлений Бекстрёма.

— А где она сейчас работает? — уклончиво спросил Бекстрём, хоть у него и мысли не возникло брать к себе в штат кого-то из детей Рогерссона. Тот наделал наверняка полдюжины таковых с соответствующим количеством недалеких мамочек, и, по слухам, по крайней мере половина из них стала полицейскими. Особым умом они уж точно не отличались и вдобавок наверняка выглядели просто дьявольски.

«Что касается внешности, они все, наверное, один в один папочка», — подумал Бекстрём.

— Она сидит в отделе профилактики преступлений в Сёдермальме, — сообщил Рогерссон. — Среди бездельников в новенькой униформе, и уже устала от пенсионеров и сопляков, с которыми ей приходится сюсюкаться целыми днями.

— Боюсь, это может стать проблемой, — посетовал Бек-стрём. — Ты же знаешь, как бывает, если хочешь забрать к себе кого-то. Не так, как в прежние времена, когда…

— Но, черт побери, Бекстрём, — перебил его Рогерссон. — Ты же говоришь со мной. С Рогге, твоим другом, если быть честным, единственным твоим другом на всей планете, с которым ты вместе ходил в школу полиции.

— Какой еще лучший друг? — удивился Бекстрём. — Настоящий мужчина вроде меня справляется со всем сам, при чем здесь друзья. — «Во всяком случае в том мире, где я живу, где человек человеку волк».

— Хорошо, — сдался Рогерссон.

— Да, и обещаю поговорить с ней, — буркнул Бекстрём. «Иначе этот идиот никогда не отстанет», — решил он.

— Just fix it[4], — сказал Рогерссон. А потом положил трубку.

Неделю спустя он встретился с ней в первый раз. Она пришла к нему, переступила порог его офиса и осветила всю его комнату улыбкой, протянула ему руку и представилась.

— Йенни Рогерссон, — прощебетала она. — Приятно наконец встретиться с лучшим другом папы.

— Садись, садись, Йенни, — сказал Бекстрём и показал на стул для посетителей.

«Нет, ты уж точно не можешь состоять в родстве с этим придурком, — подумал он. — Наверное, где-то спрятана скрытая камера, и кто-то решил посмеяться надо мной».

Сейчас она сидела там снова в юбке на десять сантиметров выше колен, слегка наклонившись вперед, с длинными белыми волосами, красными губами, белыми зубами и глубокой ложбиной между тяжелыми грудями.

«Совсем близко, и всего-то надо наклониться вперед и заключить ее в свои объятия», — подумал Бекстрём.

— Что я могу сделать для тебя, Йенни? — спросил он, откинулся на спинку стула и одарил ее улыбкой в стиле Клинта Иствуда. «Не самой широкой для начала, чтобы она сразу не села на шпагат».

Йенни пришла получить совет относительно своего дела об избиении у дворца Дроттнингхольм. Расследования, которое, похоже, буксовало на месте. С анонимным заявителем и жертвой преступления, категорично отрицавшей свое участие в нем. К тому же, когда накануне она разговаривала с сотрудниками Главной криминалистической лаборатории, те сообщили, что смогут сделать анализ ДНК не раньше, чем через месяц.

— И как мне быть сейчас? — спросила Йенни и вздохнула обреченно. — Особенно, когда у меня даже нет потерпевшего, желающего разговаривать со мной.

— В архив это дерьмо, — распорядился Бекстрём.

— Я пришла к той же мысли, — согласилась Йенни. — А потом решила, переправить все в полицию безопасности для сведения.

— В полицию безопасности? — переспросил Бекстрём, и ему стоило труда скрыть удивление. — И почему же?

— Да просто основываясь на особых инструкциях, регламентирующих наши действия здесь, в Вестерорте. Согласно им мы ведь обязаны информировать полицию безопасности обо всех происшествиях в нашем округе, возможно хоть как-то касающихся двора, короля или его семьи. Речь идет об обычных мерах безопасности. И Дроттнигхольм, и Хага находятся на нашей территории, и, если я правильно поняла эти указания, полиция безопасности хочет иметь сведения обо всех делах, территориально или как-то иначе связанных с главой государства и его близкими. Даже если кто-то сопрет велосипед около дворца Дроттнингхольм, они все равно хотят знать об этом.

— Да, им больше нечем заняться, — проворчал Бекстрём и тяжело вздохнул.

«Чертовы супермены, — подумал он. — Хотя король, похоже, неплохой парень. Пока вроде не пятнышка на нем. Вполне нормальный, если судить по всему тому, что писали в газетах за последний год».

— О’кей, — сказала Йенни и улыбнулась снова. — Забавно, что мы с шефом пришли к согласию. Что у нас одинаковое мнение, я имею в виду.

«Ах, если бы ты только знала мое мнение!» — про себя усмехнулся Бекстрём.

— Я могу еще чем-то тебе помочь? — спросил Бекстрём и кивнул неторопливо и с достоинством.

— Меня мучает один вопрос. Только обещай сохранить все между нами?

— Я слушаю, говори, — подбодрил девушку Бекстрём. Он наклонился вперед, оперся локтями о поверхность стола и сформировал из пальцев арку.

— Я подумала об Аннике, коллеге Аннике Карлссон, — сказала Йенни, наклоняясь и понижая голос. — А правда, что она… ну как бы это сказать…

Йенни в качестве объяснения согнула левую руку в виде греческой буквы лямбда.

— Она пыталась заигрывать с тобой? — спросил Бекстрём. «Чертова лесбиянка тут как тут».

— Мне так показалось, — смущенно улыбнулась Йенни. — В принципе, меня это особенно не трогает, но я сама гетеросексуалка, категоричная гетеросексуалка.

— Приятно слышать, — сказал Бекстрём и на сей раз продемонстрировал улыбку Иствуда во всей красе, поскольку время доставать свою суперсалями явно приближалось.

17

Только в пятницу Бекстрём почувствовал запах свободы, сначала слабый, но все более усиливающийся по мере того, как день подходил к концу, и как обычно он провел его на конференции. Ведь от каждого желающего быть знающим и достойно несущим службу обществу полицейского требовалось не закоснеть в профессиональном смысле, постоянно развиваться. И при любой возможности он указывал на это своим помощникам.

Даже в той организации, где он трудился, наконец поняли, что иначе нельзя эффективно бороться с преступностью. И в результате полицию просто захлестнула волна всевозможных форм обучения. Тягу к знаниям среди стражей закона, казалось, невозможно утолить, и сам Бекстрём с этой точки зрения стал просто образцом для коллег.

И отчасти благодаря разборчивости, которую он демонстрировал, выбирая, какие из многочисленных курсов и конференций ему стоит посещать. А это уж точно нетривиальная задача при поистине бесконечном количестве предложений, охватывавших самые разные темы и области знаний. Сам он предпочитал пятничные мероприятия, проходившие вне обычной полицейской среды, поскольку она в какой-то мере негативно отражалась на способности говорить и мыслить. И проводившиеся как можно ближе к его расположенному на Кунгсхольмене жилищу.

Желательно было также, чтобы они начинались не слишком рано и заканчивались не слишком поздно, иначе это могло неблагоприятно отразиться как на его готовности усваивать знания, так и на способности позднее, в одиночестве, оценить процесс, в котором он только что принимал участие. Плюс, чтобы по окончании занятий все новоиспеченные ученики могли встретиться и не спеша обсудить то, чем они занимались в течение дня. Зато работа небольшими группами и особенно такая, где требовалось отвечать на разные задания в письменной форме, в его понимании могла резко ограничить творческий подход участников.

Со всех этих важных точек зрения ожидавшая его сегодня конференция выглядела исключительно многообещающей. Она проводилась в конференц-зале большого отеля в городе, совсем рядом с его квартирой (опять же при отличной летней погоде), должна была начаться с кофе и общего собрания в девять утра и закончиться дискуссией уже в три пополудни, чтобы прибывшие на нее издалека коллеги смогли без проблем добраться к своим близким и любимым еще до полуночи.

И тема тоже представлялась интересной (О правде, лжи и языке тела), поскольку предназначалась в первую очередь сотрудникам криминальной полиции и особенно тем из них, кому приходилось выступать в роли руководителей допросов при расследовании тяжких насильственных преступлений.

«Лучше не придумаешь», — подумал Бекстрём довольно, когда уже в четверть десятого вошел в фойе большого конференц-зала, чтобы начать приобщаться к знаниям с чашки крепкого кофе и пары венских булочек.

Вводную лекцию прочитал профессор судебной психологии. Он также выступал в роли организатора всего события, кроме того, защитил диссертацию по его главной теме и почти сразу перешел к тому, что составляло квинтэссенцию его собственного научного труда, а именно постарался объяснить, что в случаях, когда надо отличить правду от лжи, язык тела значит гораздо больше, чем чисто вербальная информация, получаемая от объекта исследования. И все это с помощью своего компьютера, различных таблиц, фотографий, коротких отрывков из фильмов и под аккомпанемент нескончаемого потока слов в течение целого часа с целью довести до всех и каждого, что же он, собственно, имел в виду.

Личности, отводившие в сторону взгляд и предпочитавшие разглядывать собственные колени, если верить ему, были столь же подозрительными, как и те, кто смотрел прямо в глаза своему дознавателю и начинал отвечать на каждый вопрос, кивая и дружелюбно улыбаясь. И это совершенно независимо от того, сидели ли они спокойно или вертелись на стуле, словно на горячей сковородке.

«Карие бегающие глазки и две маленькие ножки, когда их обладатель, сидя, отбивает ими чечетку, тоже верный признак», — подумал Бекстрём и постарался сесть прямо.

После такого вступления с четким определением главных ориентиров, профессор взялся за дело всерьез и подробно прошелся по всему диапазону, начиная с личностей с обычным нервным подергиванием лица и судорогами и заканчивая теми, которые выглядели чистыми психопатами, и большую часть времени посвятил знаковым элементам поз и движений, встречающихся в этом промежутке. Людям, которые кашляли и хмыкали, в то время как трогали себя за мочку уха и нос, массировали лоб или чесали затылок.

Что касается языка тела, разоблачавшего ложь и дурные намерения, даже полный паралитик не устоял бы перед научным методом, разработанным под руководством профессора. Легкого подергивания ресниц вполне хватало для основательного подозрения, а увеличенный зрачок сразу выдавал самого отъявленного лжеца.

Также существовала интересная связь между голосовыми сообщениями объектов исследования и языком их тела. Люди, начинавшие, по большому счету, все свои ответы со слов «честно говоря», «положа руку на сердце» и «строго между нами» и одновременно трогая мочку уха и поглаживая указательным пальцем нос, принадлежали, таким образом, к наиболее изощренным лгунам. В том мире, где профессор жил и действовал, такое «комбинированное поведение» было равносильно полному признанию.

«Если, конечно, можно верить тому, что он говорит», — подумал Бекстрём. Ведь их лектор сам выглядел крайне подозрительно. Маленький и худой, в измятых джинсах и плохо сидевшем пиджаке, он постоянно перемещал свои толстые очки между кончиком носа и его основанием, когда не держал себя за мочку уха и не водил указательным пальцем вдоль носа.

«Опять же этот придурок слишком много кашляет и хмыкает, — пришел к выводу Бекстрём. — Если бы ты сидел у меня на допросе, я бы помыл тебе рот зеленым мылом, прежде чем отправил в кутузку».

Потом был сделан пятиминутный перерыв, чтобы размять ноги, прежде чем придет время для заключительной игры в вопросы и ответы, а когда слушатели через обычные двадцать минут вернулись на свои места, никто из них не решался брать инициативу на себя.

— Никаких вопросов? — повторил лектор в третий раз и обвел взглядом публику, обдумывая, как ему расшевелить ее и довести свое дело до конца. — Из списка участников я узнал, что к моему удовольствию среди вас находятся несколько самых известных дознавателей страны. Помимо прочих я заметил здесь комиссара Эверта Бекстрёма.

Профессор дружелюбно кивнул Бекстрёму, сидевшему в самом конце зала.

«Интересно, кого это он еще имеет в виду? — задался вопросом Бекстрём и довольствовался лишь кивком в ответ. — И что, черт возьми, происходит с обедом?» Последний вопрос, судя по минам коллег, явно волновал не только его.

— Не мог бы ты поделиться опытом, из твоей практики, когда язык тела использовался как средство отличить правду от лжи? — не унимался лектор.

— Здесь все не так просто, — сказал Бекстрём и с важным видом кивнул. — По данному пункту я полностью согласен с тобой. Но многое ведь приходит с годами. Как, например, умение определить, когда человек врет.

Бекстрём кивнул снова. Еще медленнее, на сей раз с целью придать больше веса своим словам.

— Существуют какие-то особые моменты, позволяющие комиссару определить это?

— Ну, для меня самого есть признак, который сразу выдает допрашиваемого. Стопроцентное доказательство, что он врет мне.

— Крайне интересно, — оживился профессор и, явно сгорая от любопытства, уставился на Бекстрёма. — А можно узнать…

— Естественно, — перебил его Бекстрём и поднял руку в предупреждающем жесте. — При одном условии, однако, что это останется между нами.

Профессор энергично закивал, а, судя по тишине в зале, многие приготовились внимательно слушать.

— Нос, — сказал Бекстрём, и во избежание недоразумений на всякий случай показал на свой собственный. — Их носы растут, когда они лгут.

— Нос? Как у Пиноккио? У него же происходит то же самое, когда он врет.

— Точно, — подтвердил Бекстрём с нажимом. — Это железный признак. Единственный надежный, если ты хочешь знать мое мнение. Ты же сам наверняка думал о нем?

— Извини, но…

— Их носы растут, когда они лгут, — перебил лектора Бек-стрём. — Я видел это много раз, собственными глазами. Мне особенно запомнился один допрос… Мужик забил насмерть свою любимую супругу и закопал ее в старой куче удобрений. Хотел сэкономить на похоронах. В любом случае он врал как черт, и помнится, я еще подумал, слава богу, он не простужен, поскольку иначе ему понадобилась бы целая простыня, чтобы сморкаться.

— Ты издеваешься надо мной, Бекстрём? — спросил профессор с сердитой миной. — Ты издеваешься надо мной?

— Я не понимаю, с чего ты так решил. — Бекстрём покачал головой. — Посмотри на мой собственный нос, если не веришь мне. Он не вырос ни на миллиметр, пока я отвечал на твой вопрос.

«Получил, придурок, пищу для размышления? — подумал Бекстрём, когда вышел на улицу и взял курс туда, где его ожидал обед. — Пиноккио, значит. Так, выходит, звали чудика из сказки, у которого нос вытягивался, когда он врал. Тогда Питер Пен, наверное, другой идиот. С крыльями за спиной».

18

Вторую половину дня он провел как обычно. Сначала хорошо подкрепился в обед, а потом встретился со своей польской массажисткой, Мадам Пятницей, с которой судьба случайно свела его несколько месяцев назад. Она имела небольшой бизнес в квартале, где он жил, и когда рыжеволосая дамочка дважды за одну неделю на его глазах отперла дверь в некое заведение и вошла внутрь, он быстро сообразил, что не стоит упускать шанс.

Однако не стал действовать наобум и, памятую о том, что единственная настоящая любовь в том дурном мире, где он жил, когда каждый платит за себя сам и наличными, по воле полудурков-политиков, которые пошли на поводу у баб, оказалась вне закона, со свойственной ему осторожностью решил все тщательно проверить. И поговорил со старым коллегой из полиции, известным среди своих как Пелле Порнуха. Тот трудился в группе по борьбе с проституцией и уж точно мог сказать Бекстрёму, нет ли его будущей массажистки в регистре представительниц самой древней профессии. И не числится ли ее салон в каком-либо списке подозрительных адресов или обычных притонов, находящихся под наблюдением.

И только получив от Пелле отрицательный ответ и обещание сразу же сообщить, если появится информация обратного свойства, Бекстрём поблагодарил за помощь, расплатился бутылкой солодового виски и решил действовать. Для начала он позвонил и договорился о визите. Назвался руководителем фирмы, пожаловался на боль в плечах и суставах и, сославшись на крайне насыщенный рабочий график, попросил назначить ему время перед закрытием в пятницу. Если возможно? А потом нежный голосок массажистки на другом конце линии прощебетал, что просто замечательно, если директор Бекман будет последним клиентом в тот день.

* * *

Госпожу Пятницу звали Людмилой, она имела осиную талию и натуральные рыжие волосы, и Бекстрёму понадобились только три визита, чтобы выяснить это. Хотя в ее случае речь наверняка шла о любви с первого взгляда, пусть она и старалась скрыть свои чувства.

Во время первого сеанса Бекстрёму, в полотенце вокруг бедер в качестве единственного предмета одежды, сначала пришлось лежать на животе, пока Людмила пыталась вдохнуть новую жизнь в его окостеневшие мышцы и суставы. И в то время как напряжение покидало их под ее умелыми руками, оно, казалось, прямой дорогой перемещалось в его суперсалями, которая в конце концов стала создавать Бекстрёму неудобства, пока он не перевернулся и не стащил с себя свое одеяние.

— Ой, ничего себе! — воскликнула Людмила, широко распахнув глаза при виде, во что вылился массаж его спины с передней стороны.

— Да уж вот так. — Бекстрём одарил ее своей далеко не самой широкой иствудовской улыбкой. — Здесь тебе есть над чем поработать.

«Любовь с первого взгляда», — решил он, натягивая брюки по окончании процедуры. Пусть все началось с обычной работы руками, но в любом случае заключительная фаза была выполнена со знанием дела.

На следующей неделе его собственная Мадам Пятница начала встречу с объятий и поцелуев в щечку, как только он вошел в дверь, и закончила первоклассным минетом, за который Бекстрём смог сполна расплатиться уже неделю спустя. Тогда он предложил ей райский куннилингус, констатировал, что она натурально рыжая и настоящая женщина, и в конце концов от души прокатил ее на своей суперсалями.

«Чисто юношеская влюбленность», — подумал Бекстрём, в третий раз натягивая брюки в одном и том же заведении. Так у него появилась собственная Мадам Пятница, и уже в течение нескольких месяцев он абсолютно одинаково заканчивал каждую неделю на службе закону.

19

Конечно, на неделе у него хватило тяжелой работы, но сейчас наконец пришла суббота, и даже такой простой воин на страже закона, как Бекстрём, мог вложить свой меч в ножны и наслаждаться заслуженным отдыхом. Опять же пришло время поближе исследовать, как обстоит дело с происхождением малышки Йенни и тем самым избежать неприятных сюрпризов инцестуального характера. Если он сейчас собирался дать ей испробовать свою суперсалями, то в любом случае хотел вовремя убедиться, что ее так называемый отец, инспектор Ян Рогерссон, не окажется в непосредственной близости от нее, пусть даже в качестве официального представителя.

Ему достаточно было лишь подумать об этом деле, а воображение уже рисовало страшные картинки. И пусть часы показывали только одиннадцать утра, пришлось избавляться от них при помощи экстренной дозы алкоголя, прежде чем он собрался с силами и смог позвонить Рогерссону с предложением встретиться и перекусить.

— Первое пиво за мной, а потом уже разбирайся сам, — добавил Бекстрём, чтобы у такого любителя поесть на халяву, как Рогерссон, не возникло никаких иллюзий на сей счет.

Инспектор посчитал это замечательной идеей и даже предложил посетить ресторан около его дома в Сёдере. Там правили бал два серба, Марко и Янко. Они готовили просто замечательное мясо по вполне приемлемой цене, а поскольку знали, где работает Рогерссон, он и его гость могли рассчитывать на пиво за счет заведения.

— Хорошие парни, — сказал Рогерссон. — Закажешь шесть, можешь не сомневаться, получишь восемь. Опять же там в баре обычно зависают приятные дамочки, а о всяких педиках тебе даже не стоит беспокоиться. Если кто-то забредает туда по ошибке, Янко сразу выставляет его за дверь.

В результате они уже полчаса сидели в ресторане. И сейчас расправлялись со вторым бокалом халявного пива, получив вдобавок по порции «крепышка», поскольку официант расстарался по максимуму, стоило ему понять, что сам легендарный Эверт Бекстрём почтил его кабак своим вниманием.

— За нас, Бекстрём, — провозгласил тост Рогерссон. — Как там моя дочь, малышка Йенни?

— Хорошо, — ответил Бекстрём и добавил несколько туманно: — Я полагаю, все может стать по-настоящему хорошо, в будущем. — «Хотя ты и представить не можешь, с какой стороны».

— Вся в отца, — сказал Рогерссон с нотками гордости в голосе и сделал пару больших глотков.

— Хотя вы не особенно похожи, — заметил Бекстрём. «Этому уродливому идиоту стоит обзавестись зеркалом».

— У нее такая же голова, как у меня. — Рогерссон в качестве уточнения постучал себя по правому виску. — Девчонка не глупей нас с тобой, Бекстрём. У моей малышки Йенни настоящие полицейские мозги. Знаешь, она взяла мою фамилию, когда поступала в школу полиции?

— Да, мне помнится, ты говорил об этом. — Бекстрём кивнул в знак подтверждения своих слов.

— А внешность, если тебя интересует, ей досталась от матушки, — продолжил Рогерссон. — Они похожи как две капли воды. Гун, ее мать, славная девчонка, она работает парикмахершей в Йёнчёпинге. Сама оттуда. Ей сорок пять сейчас, но никто, видевший ее, не дает столько. Выглядит самое большее на тридцать. Конечно, не блещет умом, но определенно одна из лучших баб, какие у меня были. С женщинами так часто случается: если Бог не отвесил им мозгов, они берут свое в койке. Она по-прежнему дьявольски хороша, если тебе интересно. Я случайно проезжал Йёнчёпинг несколько месяцев назад, и мы вспомнили старое.

«А история выглядит все лучше и лучше, — подумал Бекстрём. — Пожалуй, дело может закончиться маленькой групповухой».

— Как ты познакомился с ней? С матерью Йенни, — спросил он.

— Да случайно проезжал мимо, — ухмыльнулся Рогерссон. — Это было в восьмидесятых, в те времена, когда наш до сей поры неизвестный преступник отправил на тот свет Пальме. Я трудился в отделе по борьбе с наркотиками Стокгольма, и меня одолжили Государственной комиссии по убийствам, у них чертовски не хватало людей, как ты понимаешь. Потом случилось убийство в Йёнчёпинге, и нас отправили туда. Зарезали заведующего заправочной станцией. Вообще-то собирались ограбить, но ситуация вышла из-под контроля. Так вот в связи с этим местные полицейские заинтересовались одним из бывших парней Гунсан. Она была немного шальной бабенкой. Ничего странного, пожалуй, при ее-то внешности.

— И это сделал он? Ее парень? — спросил Бекстрём.

«Немного шальная, звучит неплохо, — подумал он. — Скорее всего, какой-то местный парнишка без гроша в кармане обрюхатил Гун и позволил Рогерссону взять грех на себя».

— Нет, — Рогерссон покачал головой. — Там отличилось другое дарование из местных. Но не из числа знакомых малышки Гунсан. Мы управились с этим делом за неделю. Поэтому все с ней у нас получилось по-быстрому — ну, ты понимаешь. Ей только исполнилось восемнадцать, — сказал он и вздохнул. — Мы славно провели время, Бекстрём. Хотя о женитьбе и речи не шло. Меня же ждали в Стокгольме. И работа, и невеста. Первому чаду шел третий год, и второй был на подходе.

«Могу представить себе», — подумал Бекстрём и довольствовался кивком.

— Хотя мы поддерживали связь все годы. Йенни и Гун никогда не испытывали нужды. Все сложилось хорошо для Гун, по-настоящему хорошо. У нее два собственных салона красоты. Она зарабатывает больше, чем мы с тобой вместе.

«Да нет, — мысленно поправил его Бекстрём. — Говори за себя».

— Выпьем за Йенни, — предложил Рогерссон и поднял свой бокал.

— За нее, — поддержал Бекстрём. «Здесь есть чем поживиться. Мать и дочь. Еще как может получиться замечательная групповуха».

Потом они оставили эту тему и очень плотно поужинали, прежде чем переместились в бар и закончили вечер на обычный манер, как и положено настоящим полицейским. Все получилось даже столь хорошо, что утром Бекстрём ничего толком не помнил, но он, во всяком случае, проснулся дома в собственной кровати фирмы «Хестенс».

В ней он пролежал, по большому счету, весь день, прежде чем пришел в себя настолько, что смог прогуляться в свой любимый ресторан по соседству и поужинать, пусть и довольно рано.

В итоге у него получилось настоящее «домашнее» воскресенье — ближе к вечеру он сел за свой секретный компьютер, чей айпи-адрес никак нельзя было привязать к нему, и немного позанимался собственным фан-клубом в Сети с помощью ников Красная шапочка и Любопытная блондинка, которых объединяло то, что обе испытали на себе как его суперсалями, так и райский куннилингус.

— Теперь другие дамочки получат пищу для размышления, — довольно потер руки Бекстрём, выключив компьютер после того, как Красная шапочка доверительно рассказала им, какими ресурсам располагает их кумир.

Он лег в постель, когда на часах было еще детское время, несколько порций солодового помогли ему восстановить силы перед понедельником, а потом заснул. Проспал сном праведника целых пять часов, пока его не разбудил телефон, возвестив о начале нового дня. Понедельника 3 июня, которому предстояло стать лучшим днем в его жизни. Да, время чудес явно еще не прошло для него.

Оглавление

Из серии: Комиссар Эверт Бекстрём

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Подлинная история носа Пиноккио предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

В дословном переводе со шведского «долина покоя». (Примеч. пер.)

2

Сюрприз, сюрприз (англ.).

3

Да, босс. Сейчас буду (англ.).

4

Просто устрой это (англ.).

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я