Блудливое Средневековье. Бытовые очерки западноевропейской культуры

Екатерина Мишаненкова, 2020

Добро пожаловать в Средневековье – жестокую и веселую эпоху, когда люди с одинаковым рвением молились и убивали, пировали и постились, грешили и каялись. Время фанатиков, умиравших за веру Христову в Крестовых походах, и лицемеров, именовавших бобров рыбой, чтобы их можно было есть в постные дни. В этой книге автор расскажет о том, как в Средние века влюблялись и распутничали, мылись и предохранялись, крыли друг друга трехэтажным матом и рисовали половые органы на стенах церквей. А еще читатели узнают о том, в каком возрасте выходили замуж, как жили без ванны, что означал супружеский долг, выяснят, почему «проститутка» лучше «шлюхи», и даже разберутся, из-за чего развалилось обвинение в ведьмовстве против Жанны д'Арк. В формате a4.pdf сохранен издательский макет.

Оглавление

Из серии: История и наука Рунета

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Блудливое Средневековье. Бытовые очерки западноевропейской культуры предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Половое воспитание

Да, начинаю с того, что именно средневековые люди знали о сексе, откуда они это узнавали и как к нему относились.

Когда я разговаривала на эту тему с некоторыми своими знакомыми, они нарисовали мне довольно мрачную картину. Девочки воспитывались в строгих монастырях, откуда выпускались в 12–13 лет и тут же выдавались замуж, ничего не зная об интимных отношениях, поэтому получали психологическую травму на всю жизнь. Потом они превращались в «рожальную машину» и рожали каждый год, пока не умрут. Мужчины о сексе знали немногим больше женщин, да и зачем, когда женщина все равно не могла отказать в исполнении супружеского долга. Половой акт совершался в полной темноте, в одежде, а то и в специальных ночных рубашках с вырезом на месте гениталий — потому что получать удовольствие от секса было грехом, и требовалось просто как можно быстрее оплодотворить женщину. Ну и так далее — дальше я даже не стану вспоминать, да и зачем? Все равно в сказанном нет ни слова правды.

Немного о мифах

Беда в том, что кино и литература создают очень яркие и убедительные мифы. Благодаря фильмам и романам даже люди, хорошо знающие историю, нередко оказываются жертвами ложных теорий и откровенных выдумок. А среднестатистические зрители и читатели, не увлекающиеся исторической наукой, часто и вовсе начинают путаться в странах и эпохах. Или еще хуже — воспринимают все прошлое, начиная с конца античности (ее почему-то отличают) до XIX века как некое единое целое. Хотя даже Средневековье было совершенно неоднородным, и то, что применимо к эпохе викингов, совершенно не годится для эпохи рыцарства.

Откуда появились, например, перечисленные выше стереотипы?

Девочки воспитывались в монастырях и выпускались из них прямо перед замужеством в основном в XVIII–XIX веках. Именно в этот период начались «пляски с бубном» вокруг невинности, а идеальным для добродетельных девушек стало считаться воспитание в полном неведении реального мира и его соблазнов.

Замужество в 13 лет всех так потрясло в «Ромео и Джульетте», что никто даже не удосуживается узнать, каким на самом деле был средний брачный возраст в Средние века, хотя документов на этот счет сохранилось достаточно. Не говоря уж о том, что Шекспир жил и творил в XVI веке, поэтому Джульетта жила вовсе не в Средневековье, а во времена Возрождения.

Рубашки для занятий сексом придумали фанатичные протестанты в Новое время.

Так что все перечисленные стереотипы не имеют к Средневековью отношения — ханжество расцвело гораздо позднее, а люди в Средневековье любили и поболтать о сексе, и заняться им.

Посудите сами — трудно же было не знать ничего об интимных вопросах во времена, когда посреди города, прямо возле церкви могла быть нарисована огромная (5 на 6 метров) фреска с изображением дерева, усаженного двадцатью с лишним пенисами.

Древо с фаллосами

Это не шутка — такое дерево действительно изображено на стене возле общественного фонтана в тосканском городке Масса-Мариттима. Рядом с фонтаном находится часовня, но такое соседство никого, видимо, не смущало — ни горожан, ни церковь.

Появилось это изображение после 1265 года, на картине изображены политические символы: черный орел, символ Священной Римской империи и проимператорской партии гибеллинов, не пускает к дереву мерзких ворон, видимо, символизирующих партию гвельфов, поддерживавших папу римского. Под деревом нарисованы десять женщин, видимо, символизирующих мирных жителей, которых гибеллины охраняют от злобных гвельфов.

Вот только растут на дереве не яблоки или апельсины, а фаллосы, и, кстати, одна из женщин пытается какой-нибудь из них сорвать, а две вцепились друг другу в волосы — видимо, уже сорвали и не могут поделить драгоценный «плод».

И это не единственное подобное изображение — в XIV–XV веках такие деревья изображались несколько раз: на фресках в двух тирольских замках, на нескольких паломнических значках и на деревянных шкатулках, которые дарили друг другу молодожены. И это только известные нам изображения.

Что символизировало это дерево, можно догадаться — такой символ плодородия известен еще с античных времен, поэтому он легко мог сохраниться и до Средневековья. Это предположение подтверждается и изображением на картине в Масса-Мариттима — что еще могло так волновать дерущихся женщин и что так охранял императорский орел, как не будущее потомство горожан? Да и шкатулки молодоженов намекают на то же самое.

Все дело в чепчике

В том, что касается исторического исследования, ничему нельзя верить на сто процентов. Вероятно, фаллосы на дереве символизируют плодородие, но это тоже не факт, и сомневаться меня заставляют именно дерущиеся женщины.

Посмотрите на них — они сорвали друг с друга головные уборы и растрепали волосы. А в Средние века женские волосы имели особое, сексуальное и даже сакральное значение. Их нельзя было выставлять на всеобщее обозрение — обратите внимание, что на миниатюрах с принимающими ванну женщинами они всегда в головных уборах. Голые, но в чепчиках, головных покрывалах, энненах[1], эскофьонах[2]. С распущенными волосами иногда ходили юные незамужние девушки, иногда так изображали Деву Марию и королевских невест — распущенные волосы на этих изображениях символизировали девственность и непорочность. А в обычной жизни по городу простоволосыми ходили только проститутки.

Самый простой и эффективный способ оскорбить женщину действием в то время — это сорвать с нее головной убор. Это было крайне унизительно — все равно что сейчас задрать на глазах у всех юбку. Поэтому на жанровых миниатюрах растрепанными женщины чаще всего бывают двух типов — распутные злодейки, погибающие от руки героя, и как раз вцепившиеся друг другу в волосы злобные соседки, обычно выступающие как аллегория всех женских недостатков, включая сварливость и похоть.

Поэтому я поостерегусь давать однозначную трактовку символике «древа плодородия»: неизвестно, за плодородие ли женщины дерутся или за что-то другое.

Повсюду фаллосы

Это дерево интересно в основном количеством фаллосов, а не самим их наличием. От Средневековья нам осталось такое количество изображений мужских половых органов, что надпись из трех букв на заборе может показаться на этом фоне не такой уж и распространенной.

Во-первых, их очень много в так называемых маргиналиях (от латинского слова, означающего «край»). Так называются изображения на полях рукописей. Это типичное для Средних веков явление — в рукописных книгах на самые разнообразные темы, от рыцарских романов до Священного писания, кроме основных иллюстраций, изображавших святых, королей, батальные сцены и т. д., были еще и мелкие рисунки на полях, не имеющие отношения к теме. В этих рисунках фантазия художников не знала границ, и границ приличий тоже.

Любимые темы маргиналий — голые задницы, часто испражняющиеся или извергающие газы, отвратительно себя ведущие обезьяны, многие из которых в одеяниях духовенства, странные полулюди-получудовища, гуманизированные животные, и фаллосы. Последние могли изображаться как на теле мужчины, так и в виде плода, а то и вовсе в человеческий рост и гуляющие сами по себе.

Аллегории в большинстве маргиналий довольно прозрачные, но кому хочется подробностей — есть блестящее исследование «Страдающее Средневековье». Я же привожу эти примеры прежде всего для того, чтобы показать, что тема физиологии в средневековом обществе совершенно не была табуированной, и фаллос или голый зад могли легко встретиться даже в Псалтыре.

Религиозный эксгибиционизм

Не менее провокационные изображения половых органов можно встретить, во-первых, в качестве бейджей[3], а во-вторых, что современному человеку может показаться совсем невероятным — в декоре церквей. Совокупляющиеся пары, огромные фаллосы, мужчины и женщины, задирающие одежду и демонстрирующие половые органы — таких изображений множество над вратами храмов и на резных капителях колонн. Особенно этим отличаются церкви XII века.

Что это значит, до сих пор никто не знает, хотя в «Страдающем Средневековье» приводятся основные гипотезы: «Первая версия — самая очевидная и, как это часто бывает, видимо, самая близкая к истине. Большинство «непристойностей» в декоре храмов — это вовсе не какая-то хвала плоти, а, наоборот, ее осуждение, дидактика на службе проповеди. Эти фигуры требовались для того, чтобы напомнить пастве об опасности распутства и прочих грехов, к которым ведет потакание телу… Трудность с этой версией в том, что… во множестве «эксгибиционистских» фигур нет ничего, что бы ясно указывало на их наказание… Если такие сцены — это контрпримеры, изображения грешных органов и недозволенных сексуальных практик, то остается вопрос, почему они были столь многочисленны и натуралистичны? Как фаллос, вырезанный на модильоне, обличал грехи плоти и страшил муками преисподней?..

В соответствии со второй версией… это отголоски древних (римских, германских и кельтских) культов плодородия и чадородия. В Средневековье они не были полностью искоренены, сохранились в бескрайнем крестьянском мире, а кое-где даже оказались «приручены» Церковью. И действительно, многие верования и ритуалы, связанные с плодородием земли и плодородием тела, сексуальностью и деторождением, были впитаны христианством или продолжили жить бок о бок с ним…

Однако трудно поверить в то, что средневековая Церковь, столь озабоченная борьбой с пережитками язычества, специально устанавливала этих «идолов» на своих стенах, чтобы им воздавали культ или применяли для магического целительства…

Наконец, из второй версии вытекает третья — магическая. Она гласит, что изображения фаллосов и вульв требовались для того, чтобы защищать здания от злых духов, дурного глаза и прочих опасностей. Им не воздавали культ, а видели в них амулеты, символы, способные принести удачу и благосостояние… По многим свидетельствам, в Средневековье продолжало жить древнее представление о том, что вид женских половых органов способен прогнать любого врага, видимого и невидимого. В Милане в XII в. над одними из городских врат (Порта Тоза) установили рельеф, где женщина, подняв юбку, подносит к вульве ножницы. Над ее головой вырезано слово «ворота» (porta). Так что, видимо, ее жест должен был отпугнуть всякого агрессора, который в эти ворота / вагину решит без спроса проникнуть.

Однако, если главная роль всех этих фигур и сцен состояла в том, чтобы своей непристойностью и агрессией отгонять злых духов от церквей и замков, то почему мужчины и женщины с выставленными половыми органами изображались не только снаружи, но и внутри? Например, в XIII в. в нефе церкви Св. Радегонды в Пуатье (Франция) на одном из модильонов была вырезана фигура женщины с пышной грудью. Сидя на карачках, она двумя руками раздвигает свою вульву. Недалеко от нее на таком же модильоне уселся мужчина, выставивший напоказ свой фаллос.

В XIV–XV вв. половые органы регулярно изображались на небольших металлических значках, какие археологи сотнями находят в Нидерландах, Северной Франции и Англии. На них мы видим крылатые пенисы с колокольчиками, вульвы на ножках, совокупляющиеся пары или женщин, которые, словно мясо на вертеле, жарят фаллосы (во французских фаблио того времени фаллос часто уподоблялся сосиске). Один из таких значков сделан в форме двустворчатой мидии, на внутренней стенке которой была выгравирована вульва. Эти изображения настолько похожи на римские амулеты и настолько далеки от того, что историки долго считали мыслимым для христианского Средневековья, что их на первых порах часто принимали за античные артефакты…

«Эротические» значки, которые, возможно, продавались вместе с паломническими, а сейчас откапывают бок о бок с ними, часто высмеивают пилигримов. На одном из них вульва предстает в обличье паломника — в широкополой шляпе, с посохом и четками в руках. На другом — три фаллоса несут на носилках, словно статую святого или раку с мощами, вульву в короне. На третьем — вульва-паломница держит в руках посох с навершием в форме фаллоса…

Фривольные сценки с фаллосами и вульвами явно должны были вызывать усмешку. Но велик шанс на то, что смехом дело не ограничивалось, и их тоже носили как амулеты. Органы, дающие жизнь, приносили удачу и прогоняли опасность, болезнь и смерть. Хотя к многочисленным «эксгибиционистским» образам трудно подобрать один ключ, ясно, что в Средние века, несмотря на церковную проповедь аскетизма, усмирения плоти и воздержания, фаллосы или вульвы ассоциировались не только с греховными радостями секса, но и с продолжением рода, жизненной силой, плодородием и процветанием…»

Литературные откровения

Перейдем от изображений к нарративу, то есть посмотрим, что в Средние века писали в книгах, показывали на сцене, рассказывали в историях, пели в песнях. До наших дней дошло множество средневековых литературных произведений. Как пишет Роберт Фоссье: «Между 1170 и 1230-ми годами множатся фаблио и «новеллы», отражая приобщение масс к культуре; с середины XIII века по XV век происходит расцвет — от англичанина Чосера до итальянца Боккаччо через авторов «Романа о Лисе»[4], Рютбефа[5] или через «Окассена и Николетт»[6]…»

Начнем с простонародной культуры — фаблио и фарсов, из которых можно многое почерпнуть о социальных отношениях в Высоком и Позднем Средневековье. Я ставлю между ними знак равенства, поскольку фаблио — это анекдотическая история, а фарс — то же фаблио, только расписанное по ролям и поставленное на сцене.

Средневековый фарс

Французское слово farce происходит от латинского farsus — начинка, фарш. Название пошло предположительно от того, что фарсы часто использовали как вставные сценки в мистериях (длинных религиозных представлениях по случаю праздников).

Что такое фарс? Если говорить коротко, это постановка анекдота. Иногда короткая сценка, иногда настоящая мини-пьеса, но суть не меняется — это сыгранная на сцене забавная бытовая история. В ней могло что-то высмеиваться, могла быть ненавязчивая мораль, а могло все строиться просто на игре слов. Правило у фарсов было всего одно — чтобы было смешно. Как и анекдоты, фарсы бывали остроумные и грубые, изящные и жестокие, гениальные и тупые.

Герои фарсов — сами горожане. В какой-то степени это лучший источник, по которому можно судить, кто жил в средневековом городе, и какие между классами, профессиями и группами были отношения. В фарсах, разумеется, показывали не конкретных людей, а обобщенные образы. В современном анекдоте мы заранее представляем, чего ждать от типичных персонажей вроде блондинки, тещи, нового русского, поручика Ржевского или Чапаева (которые давно не имеют отношения к киногероям). Так и в средневековом фарсе были типичные купцы, буржуа, лекари, адвокаты, мошенники, монахи, ремесленники, крестьяне. Если фарс начинался с того, что на сцене появлялись два монаха — можно было сразу догадаться, что речь пойдет о жадности и распутстве, если немолодая супружеская пара — о женской сварливости, если пожилой муж с молоденькой женой — о проделках изменницы-жены, и т. д.

Фарсы можно условно разделить на группы или циклы: о глупых мужьях, о сварливых женах, о мошенниках, о пройдохах-адвокатах, о псевдоученых. Фарс, даже если в нем была мораль, существовал вовсе не ради этой морали. Цель фарса — не научить чему-то и даже не высмеять, а просто показать, как это смешно. Можно сказать, что создатели фарсов искали позитив в любых ситуациях и предлагали не плакать над ними, а смеяться.

Появился фарс на рубеже XII–XIII веков, но к сожалению, самые ранние фарсы до нас не дошли. Как и большая часть народной литературы, они существовали только в устном варианте. Записывать их начали только в XV веке. Вероятно, менялись они мало.

Меня больше всего интересовали фарсы, касающиеся брачно-семейных отношений. Я приведу отрывки из совершенно феерического «Новобрачного, что не сумел угодить молодой супруге».

Что это было? Как я уже сказала — фарс. Маленькая пьеска, типичная для средневековой городской культуры. Я не могла не привести ее здесь, хоть и в сокращении, уж очень яркую семейную картину она дает. Кого мы видим? Две супружеские пары, по-видимому, обеспеченных горожан. Муж и жена средних лет, давно живущие в браке, выдавшие дочь замуж. Другая пара — молодожены. И кто у них главный? В старшей паре — однозначно женщина. Она много говорит, расспрашивает дочь об интимных подробностях, без стеснения обрушивается на зятя, грозит ему судом, а от увещеваний мужа отмахивается. Его угрозу побить ее она пропускает мимо ушей.

Муж в основном пассивен, он только удерживает жену, чтобы она с ее бурным темпераментом не наломала дров. А когда она, наконец, высказывает все, что хотела, он спокойно подводит итог и напоминает, что пора ужинать. Из его совета дочери по поводу рукоприкладства мужа можно догадаться, что бывали случаи, когда и они с женой решали проблемы именно так — он мог поколотить за что-то, а она подольстится к нему и все равно получит желаемое.

Я не буду анализировать это с точки зрения современной морали, она к Средневековью не применима. Просто обращу внимание на факты. Муж имел право бить жену. Но руководит в их семье жена, и мужа она не боится. И о суде она говорит достаточно уверенно, чтобы можно было не сомневаться — она знает свои права, и возможно, ей уже приходилось их отстаивать.

У молодоженов проблема в интимной жизни, и отчего она возникла, не уточняется. На поверхности лежит тот факт, что к рукоприкладству родители жены собирались отнестись философски, мол, дело житейское, надо учиться манипулировать мужем. А вот неудовлетворение ее сексуальных потребностей вызвало у них сильное негодование — а для чего она тогда вообще замуж выходила?

Еще одна любопытная деталь — свобода, с которой обе женщины говорят на интимные темы. Мужчины слегка стесняются, это болезненный для них вопрос мужской сексуальной состоятельности, а мать и дочь обсуждают техническую сторону плотских отношений вовсю, практически не выбирая выражений (в современном переводе текст смягчен).

«Новобрачный, что не сумел угодить молодой супруге» (фрагменты)

Французский фарс примерно 1455 года, перевод М. З. Квятковской

Мать:

Да что ты странная какая?

Уж не прибил ли муженек?

Молодая:

Вы мне нашли такого мужа,

Что невозможно выбрать хуже.

Да поразит господь того,

Кто первый к нам привел его!

В девицах мне жилось привольно,

Теперь я чахну в цвете лет.

Мать:

Но отчего? Мне видеть больно,

Как исхудала ты, мой свет!

Еще и месяца-то нет,

Как вы произнесли обет.

Отец:

А ты б, коль муж вернулся злой,

Ушла на время с глаз долой,

А ночью жарче приласкала,

И враз бы гнев его остыл.

Молодая:

Он, батюшка, меня не бил —

Не оттого мои мученья.

Какою я от вас ушла,

Такой пришла, без измененья!

Ему не боле я мила,

Чем мерзостные нечистоты.

Отец:

Да где же стыд твой, дочка? Что ты!

Спешить ты с этим не должна;

Вот погоди — придет весна,

И он куда резвее станет.

Мать:

Пусть лихоманка к вам пристанет!

Кой черт вас дернул за язык?

Не вам соваться в это дело.

А я скажу вам напрямик:

Уж коли дочка уцелела,

Так нечем, знать, ему играть.

Отец:

Когда бы ты могла сказать

Ему об этом осторожно,

Обиняками, если можно,

То лучше было бы, жена.

Мать:

Совсем истаяла она.

Увы, не тронута бедняжка!

Клянусь, ему придется тяжко —

Его стащу я завтра в суд.

Уж судьи живо разберут,

Где что и все ли там на месте.

С тех пор как вы живете вместе,

Ты не пыталась никогда

Узнать во что бы то ни стало,

Внезапно сдернув одеяло,

Когда покрепче он заснет,

Чего же там недостает?

Дочь:

На днях я счастья попытала.

Когда мы спать пошли вдвоем,

Он взял да лег ко мне лицом —

Я даже вся затрепетала

И обняла его, и вот —

Ему погладила живот

И ниже… Тут, как бы со страху,

Он подоткнул свою рубаху

И сдвинулся на самый край.

Мать:

Господь, мерзавца покарай!

Я душу прозакласть готова,

Что он обижен естеством.

Да ты уверилась ли в том,

Что все добро его при нем?

Злодей! Пропала дочь моя!

Мой гнев не выразить словами.

Молодой:

Да вот она — здесь, рядом с вами!

В чем дело? — знать хотел бы я.

Мать:

Не избежал бы ты битья,

Будь я тебя, наглец, сильнее.

Каков обманщик! Не краснея,

Вступаешь ты в фальшивый брак

И надуваешь нас, да как!

Сколь подло поступил ты с нею!

Она в поре, с ней спать да спать,

Но нет в тебе, я вижу, рвенья…

Отец:

Ох, лопнуло мое терпенье.

Придется перцу вам задать.

Мать:

Нет, я не потерплю обмана.

Угодно ль, нет ли будет вам,

Поверю лишь своим глазам,

Что он — мужчина без изъяна

Сам черт меня не убедит!

Великим Карлом я клянусь,

Что если ты к концу недели —

Нет! И трех дней я не дождусь! —

Не станешь мужем ей на деле

И не загладишь впрямь вину,

Я дочь свою домой верну.

Отец:

Давайте ужинать! Ну, словом,

Теперь исправится зятек!

Мать:

Ну ладно, дочка, ты вернешься

И мне расскажешь, что и как,

Чтоб снова не попасть впросак,

И — вот те крест! — ты разведешься,

Коль неисправен муженек.

Храни нас, боже, от тревог!

Феминистическая «Лохань»

«Лохань» — это история о покладистом Жакимо, которого жена и теща совсем заездили — свалили на него всю домашнюю работу. Уборка, стирка, готовка, покупки, уход за детьми и т. д. — взвалены на него. Составили даже целый реестр дел, которые он обязан делать. Причем за то, что он послушно все это выполняет, от сварливых баб ему достаются не похвалы, а сплошные ругательства, попреки и даже рукоприкладство.

Но справедливость восстанавливается — сварливая жена падает в глубокую лохань с бельем, просит мужа помочь ей, но тот зачитывает ей список своих обязанностей и указывает, что среди них нет обязанности ее вытаскивать. В итоге он ее, конечно, вытаскивает, но только после того, как она дает обещание делать домашние дела сама.

Рассматривать эту историю можно как угодно. Можно вспомнить о том, что все эти тяжелые дела выполняли женщины и не жаловались. Но с другой стороны — герой взял на себя традиционно женские обязанности, но при этом мужские с него никто не снимал. И за свою двойную нагрузку он благодарности не получал. Поэтому я не зря назвала «Лохань» феминистической — даже несмотря на то, что Жакимо в конце концов побеждает, видно, что сила на стороне женщин. Он вроде как мужчина, хозяин в доме, господин и повелитель, однако она ездит на нем как хочет, и выбраться из-под ее каблука ему удается только благодаря случаю и хитрости.

Нетипичный «Бедный Жуан»

«Бедный Жуан» — нетипичная для фарса история о любви. Жена Жуана не злая или сварливая, она просто кокетливая, ветреная и легкомысленная, капризная, но при этом очаровательная. И Жуан «бедный» не потому, что его жена интересуется только собой и нарядами, а потому, что она недостаточно интересуется им, тогда как он в нее безумно влюблен. Он страдает от ее равнодушия, ревнует, обижается и при этом невероятно счастлив от каждого знака ее внимания. Это обыгрывается с юмором и легкой насмешкой, но это именно история о любви.

Общее у двух таких разных фарсов в том, что в них обыгрывается сходная ситуация — состоятельный горожанин попадает под каблук жены. Но насколько разные у них причины, и насколько интересную и разноплановую картину семейных отношений в средневековом городе они дают…

Я предлагаю еще раз вспомнить страшные истории о «забитости» средневековой женщины, о ее рабском подчинении мужу, о приравнивании женщины к вещи. Вряд ли у супруги Жакимо и уж тем более у ветреной жены Жуана были какие-то особые рычаги давления на мужей. А с учетом того, что фарсы показывали не конкретных людей, а типажи, можно достаточно уверенно предположить, что такие отношения в семье были не исключением, а обычной ситуацией.

«Пятнадцать радостей брака»[7] (фрагмент)

Нет на свете суровее епитимьи, чем пережить и снести те великие скорби и тяжкие страдания, кои ниже будут указаны и описаны. Одно лишь только смущает меня: ведь женатые мужчины свои муки и печали почитают радостью, они свыклись и сжились с ними и сносят с ликованием, столь же легко, как вьючный осел тащит свою поклажу, так что заслуга их тут невелика…

…Может статься, жена его добросердечна и нрава незлого, но вот однажды довелось ей повстречать на празднике многих дам купеческого либо другого какого сословия, и все они были пышно разодеты по новой моде, — тут-то и взошло ей в голову, что по ее происхождению и состоянию ее родителей подобало бы и ей наряжаться не хуже других. И вот она, не будь проста, выжидает места и часа, дабы поговорить о том с мужем, а способнее всего толковать о сем предмете там, где мужья наиподатливее и более всего склонны к соглашению: то есть в постели, где супруг надеется на кое-какие удовольствия, полагая, что и жене его более желать нечего. Ан нет, вот тут-то дама и приступает к своему делу. «Оставьте меня, дружочек, — говорит она, — нынче я в большой печали». — «Душенька, да отчего же бы это?» — «А оттого, что нечему радоваться, — вздыхает жена, — только напрасно я и разговор завела, ведь вам мои речи — звук пустой!» — «Да что вы, душенька моя, к чему вы эдакое говорите!» — «Ах, боже мой, сударь, видно, ни к чему; да и поделись я с вами, что толку, — вы и внимания на мои слова не обратите либо еще подумаете, будто у меня худое на уме». — «Ну уж теперь-то я непременно должен все узнать!» Тогда она говорит: «Будь по-вашему, друг мой, скажу, коли вы так ко мне приступились. Помните ли, намедни заставили вы меня пойти на праздник, хоть и не по душе мне праздники эти, но когда я, так уж и быть, туда явилась, то, поверьте, не нашлось женщины (хотя бы и самого низкого сословия), что была бы одета хуже меня. Не хочу хвастаться, но я, слава тебе Господи, не последнего рода среди тамошних дам и купчих, да и знатностью не обижена. Чем-чем, а этим я вас не посрамила, но вот что касается прочего, так тут уж натерпелась я стыда за вас перед всеми знакомыми нашими». — «Ох, душенька, — говорит он, — да что же это за прочее такое?» — «Господи боже мой, да неужто не видели вы всех этих дам, что знатных, что незнатных: на этой был наряд из эскарлата, на той — из малина, а третья щеголяла в платье зеленого бархату с длинными рукавами и меховой оторочкою, а к платью накидка у ней красного и зеленого сукна, да такая длинная, чуть не до пят. И все как есть сшито по самой новой моде. А я-то заявилась в моем предсвадебном платьишке, и все-то оно истрепано и молью потрачено, ведь мне его сшили в бытность мою в девицах, а много ли с тех пор я радости видела? Одни лишь беды да напасти, от коих вся-то я истаяла, так что меня, верно, сочли матерью той, кому прихожусь я дочерью. Я прямо со стыда сгорала, красуясь в эдаком тряпье промеж них, да и было чего устыдиться, хоть сквозь землю провались! Обиднее же всего то, что такая-то дама и жена такого-то во всеуслышанье объявили, что грешно мне ходить такой замарашкою, и громко насмехались надо мною, а что я их речи слышу, им и горя мало…»

…Утром встает простак-муж, измученный бессонницею и заботами, и, выйдя из дому, покупает сукно и бархат на платье — в кредит, на долговое обязательство либо занимает денег в обмен на десять-двадцать ливров 8 ренты, либо закладывает какую-нибудь золотую или серебряную драгоценность, доставшуюся ему от родителей…

…Тем временем подступает срок платить долги, а у бедняги-мужа ни гроша в кармане. Кредиторы тут как тут — они описывают у него дом, а самого тащат в суд, и вот на глазах у жены пропадает и супруг, и заложенные золотые вещи, на которые было куплено ей платье. Мужа, осудив, засаживают в тюрьму, а нашу даму выселяют из дома в трактир. И один только Бог знает, каково сладко приходится мужу, когда его половина, вопя и причитая, является к нему в каталажку с жалобами: «Будь проклят день, когда я родилась! Ах, почему не умерла я сразу после рождения! Увы мне! Случалось ли когда женщине столь высокого происхождения и благородного воспитания нести такой позор! Горе мне! Сколько я трудов положила на хозяйство, как усердно дом вела, и вот все, что мною накоплено и нажито, идет прахом! Отчего не выбрала я мужа среди двадцати других женихов, — вот и жила бы теперь, поживала в богатстве да в почете, как и их жены! Бедная я, горемычная, хоть бы смерть обо мне вспомнила!» Так голосит жена и не поминает при этом ни о платьях, ни об украшениях, коих добивалась, хотя куда приличней ей было бы сидеть в то время дома да приглядывать за хозяйством… Вот как попадаются простаки в брачные сети, не ведая о том, что их там ждет, а кто еще не попался, рано или поздно тем же кончит: загубит в браке свою жизнь и в горестях окончит свои дни…

…Третья радость брака в том заключается, что, когда молодой человек и жена его, столь же юная, вдоволь нарезвились и насладились друг другом, эта последняя оказывается в тягости, да еще не от мужа, — и такое частенько случается. И вот одолевают злосчастного мужа заботы да мучения, ибо приходится ему теперь бегать да рыскать повсюду, разыскивая для своей половины то, что ей по вкусу; и ежели она упустит из рук булавку, он со всех ног кидается эту булавку поднимать, дабы не повредила она себе, нагибаясь; и хорошо еще, ежели повезет мужу отыскать для дамы такое яство, какое ей понравится, а то, бывает, измучится бедняга вконец, пока добудет подходящее. И часто бывает так, что, наскучив всевозможными яствами, ей доставленными, и баловством да уходом мужа, дама вовсе теряет аппетит и начинает брезговать обычною едой. И принимается блажить да капризничать, требуя вещей самых причудливых и невиданных: что ж делать, хочешь не хочешь, а надобно доставлять их ей, вот и хлопочет добряк-муж днем и ночью, пеши или верхами, усиливаясь раздобыть нужное. Таково мучится бедняга восемь, девять ли месяцев, пока дама ублажает да жалеет себя; на нем все домашние тяготы, ему ложиться за полночь, а вставать с зарей и хлопотать по хозяйству столько, сколько надобно, и не меньше…

…А иногда, бывает, повезет хозяину явиться в дом пораньше, и уж как он устал да натрудился, как на сердце у него тяжело и грустно от забот, вот и хочется ему, чтобы его приветили да приласкали, — но куда там! Хозяйка сердится и бушует вовсю, хоть святых выноси. И надобно вам знать, что вздумай хозяин приказать хоть какую-нибудь малость, слуги и не подумают выполнить распоряжение, ибо давно уже взяли сторону хозяйки и состоят у ней в полном подчинении, да и попробуй-ка они ослушаться и пойти ей наперекор, — им преотлично известно, что сей же миг придется искать себе другое место; так что напрасно хозяин будет стараться: ежели хозяйке это не угодно, то ничего и не будет…

…Пятая радость брака в том заключается, что некий добрый человек, женившись, обрек себя на нескончаемые тяжкие труды и заботы и оттого по прошествии времени присмирел нравом да утомился силами и охладела в нем горячая прежде молодая кровь; случилось же так, что жену он взял знатнее себя родом или моложе годами, а несообразность сия многими несчастьями чревата. Ибо ничто так не портит дела, как различие в возрасте либо в сословии — ведь несходство сие противно и разуму и природе человеческой…

И бывает иногда так, что за сладкими утехами да веселыми праздниками, куда даму нашу вечно тянет плясать да развлекаться, где видит она одни лишь приятности да слышит одни лишь комплименты, забывает она о муже, а заводит себе милого дружка, любезного ее сердцу. А когда так, то муж у ней и вовсе в забросе: ведь ему куда как далеко до ее милого, ибо он и скуп, и угрюм, а ей скупость сия претит, да и молодость берет свое и хочется провести ее в забавах да усладах…

…Вот, скажем, проведут муж с женою в своей спальне всю ночь и целое утро, лаская и забавляя друг друга всевозможно, а вслед за тем он встает, она же, оставшись одна в спальне, причесывается, принаряжается и выходит веселая да ко всем любезная; тут же спешит она распорядиться насчет обеда и прочих домашних дел; вот настает время садиться за стол и муж зовет даму. Но какая-нибудь из служанок или кто-то из детей докладывает ему, что она обедать не намерена. «Да пойдите же и скажите ей, чтобы пришла», — велит муж. Вот приходят служанка или дочь к хозяйке и говорят: «Госпожа, хозяин приказал передать, что ждет вас к столу и не приступит к трапезе, пока вы не придете». — «Иди и скажи ему, — отвечает та, — что я обедать не буду». — «Иди и скажи ей, — опять говорит муж, — чтобы шла немедля». Получивши новый отказ, добрый супруг сам отправляется к своей половине и начинает расспрашивать ее, что приключилось, хотя и до того она не однажды ломала перед ним такую же комедию и расспросами от нее ничего путного не добьешься, да и добиваться не стоит: просто-напросто вздумалось ей пожеманиться. И как он ее ни уговаривай, не пойдет она обедать, и дело с концом. Но иногда все-таки муж уломает ее и, обнявши за плечи, будто новобрачную, поведет к столу, а там уже и яства простыли, пока он ее обхаживал. Да и севши за стол, дама разведет кривляния и церемонии и крошки в рот не возьмет, также и супруг-простофиля куска не съест, на нее глядючи; и чем больше он будет о жене заботиться, тем печальнее она станет глядеть, дабы ввести его в беспокойство. И умно поступает: ибо женщине мало заручиться опекою того, кто ее любит и верно служит, но во что бы то ни стало надобно добиться расположения мужа, когда его одолевают горестные мысли. Ей кажется, будто она хорошо делает, вгоняя мужа своего в тоску да кручину…

Фаблио «О женских косах»

Нельзя оставить в стороне и одну из любимых тем средневековой литературы — о хитрых женах-изменницах. Так в фаблио «О женских косах» рассказывается история некого сурового рыцаря, который очень любил лошадей, но недостаточно интересовался своей женой. Его супруга завела любовника, но — вот незадача, рыцарь их застукал. Любовнику удалось ускользнуть, а жену разгневанный муж выгнал из дома.

Что сделала дама: она уговорила свою подругу помочь, отправила ее вместо себя к мужу и не ошиблась. Тот в темноте принял подругу за жену, пришел в ярость, что эта подлая изменница осмелилась явиться домой, жестоко избил бедняжку и отрезал ей косы. После чего положил отрезанные косы под подушку и спокойно улегся спать.

Дама пообещала несчастной подруге оплатить весь ее урон, утащила из-под подушки мужа косы и подменила их на хвост, который отрезала у его любимой лошади. А потом тоже спокойно легла спать.

Наутро муж попытался поднять скандал, но обнаружил, что на жене ни синяка, а под подушкой — хвост вместо косы. В итоге ему пришлось просить прощения, а потом отправляться в паломничество, чтобы ему больше не являлись такие жуткие видения. Ну а жена с любовником сполна воспользовалась его отсутствием.

Мораль в финале своеобразная — если вам изменила жена, разбирайтесь с ней дома, а не выставляйте ее и свой позор на всеобщее обозрение.

Рыцарская литература

Ситуация в простонародной среде, думаю, понятна, но как дело обстояло с людьми образованными, занимавшими высшие строчки в иерархии средневекового общества? Может быть, они читали о высоком, а не хохотали, как простолюдины, над скабрезными историями?

Боюсь, что это маловероятно. Для начала надо вспомнить маргиналии — для кого их рисовали на полях даже самых серьезных книг, как не для знатных и богатых господ, которым эти книги предстояло читать? Да и среди авторов фаблио были даже такие важные и высокообразованные люди как Филипп де Бомануар[8].

Думаю, нет нужды отдельно рассказывать о Боккаччо, которого тоже читала в основном верхушка общества (учитывая стоимость рукописных книг, особенно иллюстрированных), он хорошо известен и в наше время. Скажу лучше о другом любопытном авторе. Во второй половине XV века в Бургундии появился аналог «Декамерона» — сборник «Сто новых новелл». Исследователи приписывали его то одному, то другому автору, но сейчас в основном склоняются к Филиппу де По — знаменитому дипломату, рыцарю Ордена Золотого Руна, крестнику герцога Бургундского и губернатору Бургундии.

Иллюстрации из этой книги прилагаю, думаю, выложенный на стол фаллос, выставленные напоказ половые органы монашек и сценки с голыми людьми обоих полов достаточно скажут о сфере интересов автора и читателей. Такой литературой развлекалось бургундское дворянство, самое блестящее и рыцарственное во всей Европе.

Впрочем, если оставить в стороне «низкие жанры» и обратиться к серьезной рыцарской литературе — романам о великих воинах и прекрасных дамах, то и там за красивым фасадом можно увидеть достаточно спорные вещи. Тристан и Изольда состояли в незаконной любовной связи, причем их отношения были отнюдь не платонические. Ланселот любил жену своего короля. Да и король Артур был рожден от внебрачной связи, более того, его отец, Утер, чтобы соблазнить чужую жену, выдал себя за ее мужа.

И в остальных, менее известных рыцарских историях говорится на те же темы: любовь, секс, измены, но только не с юмором, как в фаблио и фарсах, а совершенно серьезно, даже пафосно. В этом главное отличие куртуазной литературы от «низких» жанров — дамы и рыцари любят по-настоящему и изменяют не от похоти, а по любви. Но плотская тема звучит так же громко, как городских новеллах — рыцари, добиваясь любви дамы, хотят не чего-то абстрактного, а вполне конкретного секса.

Средневековый «Мюнхгаузен» и его сексуальные фантазии

Чтобы закрыть тему секса в средневековой культуре, поговорим о литературе, которая формально считалась не развлекательной, а познавательной.

В середине XIV века в Льеже была написана книга о путешествии, которая в последующие 200 лет переписывалась более 300 раз — на французском, английском, немецком, итальянском, испанском, фламандском, датском, чешском языках и латыни. Для сравнения, книга о путешествии Марко Поло в Китай была переписана около 80 раз.

Одна из популярнейших книг Позднего Средневековья называлась «Приключения сэра Джона Мандевиля» и повествовала о путешествиях английского рыцаря через Турцию, Армению, Персию, Сирию, Аравию, Египет, Палестину, Ливию, Эфиопию, Месопотамию, Индию и даже легендарное царство пресвитера Иоанна.

Путешествие, описанное в книге, длилось 34 года, а ее автора, сэра Джона Мандевиля называли «первым великим английским путешественником» и «отцом английской прозы».

Что же написано в этом творении, которым зачитывалась вся средневековая Европа? Чем дальше сэр Джон забирался от привычных мест, тем фантастичнее становились его приключения. На своем пути он повстречал заколдованное войско, озеро из слез Адама и Евы и алмазную гору, притягивающую железо, словно магнит. Пообщался с желтыми, зеленым, одноногими и безголовыми людьми, повидал гигантов, пигмеев и циклопов. На Никобарских островах познакомился с кинокефалами — людьми с песьими головами. А на острове Ланго сэр Джон видел прекрасную деву и даже попробовал ее поцеловать, но она тут же превратилась в страшного дракона. Диковинные создания описаны им не только внешне, сэр Джон уделил немало вникания и их диковинным обычаям. Какие-то народы практиковали людоедство, какие-то избавлялись от стариков, но самый потрясающий воображение обычай был у некого народа, который боялся девственниц:

«Существует также остров, очень красивый, плодородный, большой и густонаселенный, где существует следующий обычай. В первую брачную ночь новобрачная ложится с другим мужчиной, который лишает ее девственности. За эту работу хорошо платят, и она достаточно почетна. В каждом городе есть особый мужчина, который занимается только этим, — их называют cadeberiz, что означает «безумцы с тщетными надеждами». В этой стране считается, что лишать женщину девственности очень опасно. Если муж обнаружит, что его жена после ночи с предназначенным для этой роли мужчиной осталась девственницей (возможно, из-за того, что тот был пьян или по какой-то иной причине), он обвиняет так называемого cadeberiz в невыполнении порученного ему дела и жестоко преследует его. Причем данное обвинение равносильно обвинению в покушении на убийство. Но после того, как женщины провели первую ночь с cadeberiz и были лишены девственности, они ведут себя крайне осторожно и не осмеливаются разговаривать с другим мужчиной. Я спросил у них о причинах такого обычая, и мне рассказали, что раньше некие мужчины умерли из-за того, что лишали девственности девушек, у которых внутри тела жили змеи. Эти змеи кусали их за пенис, что приводило к мгновенной смерти. Поэтому, опасаясь умереть, они поддерживают обычай, при котором девственности всех женщин лишает определенный мужчина — они предпочитают, чтобы был некто, кто взял бы на себя риск первым «испытать» их жен».

На самом деле, конечно, никакого сэра Джона Мандевиля не существовало, но о том, кто мог быть настоящим автором книги, до сих пор ведется много споров. Сам текст — это частично выдумка человека с очень богатой фантазией, а частично — компиляция из «Описания восточных земель» Одорико Порденоне с добавлением сведений из античных и средневековых авторов (Геродота, Эратосфена, Плиния, Плано Карпини, Жака де Витри, Винсента из Бове и Гийома де Рубрука). Описание Турции и Палестины в книге довольно точное — европейцы там нередко бывали, возможно, автор действительно путешествовал по этим странам.

Сочинение «средневекового Мюнхгаузена» все-таки принесло пользу науке. Сэр Джон Мандевиль писал, что проехал Индию и Китай, а потом пересек море и оказался в Норвегии. Поэтому идея о том, что из Европы через океан можно попасть в Индию, высказанная Колумбом, мало кого удивила — она к тому времени уже имела множество сторонников среди читателей «Приключений сэра Джона Мандевиля».

Оглавление

Из серии: История и наука Рунета

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Блудливое Средневековье. Бытовые очерки западноевропейской культуры предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Эннен — высокий конусообразный головной убор знатной дамы XV века. Иногда делался в виде усеченного конуса или раздваивался.

2

Эскофьон — «рогатый» головной убор знатной дамы XV века.

3

Бейджи — крайне популярные в Средние века небольшие металлические значки, которыми украшали одежду и головные уборы. Бейджи с геральдической символикой означали принадлежность к свите того или иного вельможи, с цеховыми символами — принадлежность к цеху, фигурки святых выступали в роли амулетов. Специальные бейджи традиционно продавались во всех активно посещаемых паломниками местах и служили символом совершенного паломничества. Были и бейджи, использовавшиеся просто в качестве украшений.

4

«Роман о Ли́се» (Roman de Renard) — памятник французской городской литературы конца XII–XIV вв., представляющий из себя цикл сатирических поэм.

5

Рютбёф (фр. Rutebeuf, Rustebués; около 1230 г. — около 1285 г.) — французский трувер, один из самых заметных представителей французской поэзии в эпоху Людовика IX.

6

«Окассен и Николетт» (фр. Aucassin et Nicolette) — французский рыцарский роман первой половины XIII века в жанре песни-сказки (шантефабль).

7

«Пятнадцать радостей брака» — французская антифеминистская сатира рубежа XIV–XV вв., собравшая все популярные в то время отрицательные стереотипы о женщине. Предположительно написана духовным лицом. В заголовке спародировано название молитвы «Пятнадцать радостей Богоматери».

8

Филипп де Реми, сьёр де Бомануар (фр. Philippe de Rémi, sire de Beaumanoir, между 1247 и 1254 — 7 января 1296) — французский философ, писатель, юрист, дипломат, королевский чиновник. Сын поэта Филиппа, сьёра де Бомануара.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я